ПХЖ и тоталитаризм

Где-то сзади послышалось движение, очень близко. Надо было кончать, все это уже изрядно надоело. Рудольф решил просто, на удачу, поменять позицию.

Автоматная очередь. Глухо и больно. Слой военного времени. Два русских солдата взяли его за ноги и потащили…

Курт победил. Два поляка были зарезаны сразу. Третий ударил немца прикладом в грудь и, направив на него ствол, нажал спуск. Выстрела не произошло. Ребенок лет восьми вцепился в ногу поляка. Удар приклада – и ребенок мертв. Однако этих секунд хватило, чтобы Курт встал, пришел в себя и ударил ножом в шею противника.

– Kommunizm. – Все, что тот смог сказать в ответ.

– Рудольф, ну ты где? – метнувшись ко входу, Курт его не обнаружил.

– Он ушел…. Не убивайте меня…

– Ну ты чего? Вот он предатель! От него я ожидал большего… Ну ты как?

– Не знаю.

– Матерь Божья, вот это сестры пошли, какое уж тут милосердие… Не зря… Тебе сколько?

– Пятнадцать.

– Надо уходить.

Он оглянулся. Старушка плакала над телом внука. Два ребенка, что были без родни, обыскивали трупы поляков.

Старик сам себе перебинтовывал ногу. Ни один взгляд не ловился. Мальчик в немецкой форме сел в угол и закрыл глаза. Девушка с красным крестом плакала. Загнанному честью и долгом солдату стало ясно одно – отсюда он уже никогда не уйдет.

– Ян, ты скоро? – это голос с улицы.

В ответ Курт выстрелил. Он взглянул на бедную Линду…

Франция… Гравелот…

Влетела граната…

6

Деформация происходит в каждой стране по-своему. Потом деформируется народ, еще дальше – природа.

Хельге стало страшно. Чувство необратимых изменений пугало больше, чем красное и потное лицо русского майора, от которого она вышла несколько минут назад. Она шла и чесалась. Поляки не обращали внимания на странную немку, им нужнее те, кто в подвалах. Так всем было приятней.

Хельга слышала выстрелы и шум, суету и окруженность, и мысль о прямолинейном развитии не покидала ее ни на секунду. «Надо, – подумала она, решив прогуляться по городу в поисках достопримечательностей.

 – А почему бы и нет, ведь мир же! Война так война. Мир так мир. Борьба так капитуляция.» С семьей она редко гуляла по таким местам как музеи, галереи, театры. Все это казалось абсолютно дряблым и убыточным для народа. Теперь дряблой и убыточной ощущала она сама себя….

Так она оказалась у ратуши непонятного века. Две стены обвалились. На развалинах сидят солдаты и бесстрастно смотрят на творения человека, параллельно вспоминая о боевых буднях и погибших друзьях.