Проект Стокгольмский синдром

– Он просто устал, – глядя на Михаила в окошко, я сочувствую ему, понимая, как сейчас ему больно вновь и вновь прокручивать образы своих родных, кровь которых на его руках. Мужчина забился в угол и покачивается туда-сюда, ревет, подобно раненному зверю и плачет. – Он что-нибудь говорил? – я обращаюсь к коллеге, который отрицательно машет головой. – Нужно его привязать к кровати и ввести препараты внутривенно, это ускорит его действие. Больной утихомирится, и я настоятельно прошу проконтролировать его состояние. – Отдаю распоряжение, но санитары переглядываются друг с другом.

Оба мужчины побаиваются входить к Михаилу, зная, что тот служил в войсках и обучен приемам. Фыркнув, я снял с себя пиджак и предал в руки двум амбалам-трусам, потому что приходится все решать самому. – Ждите здесь.

– Но, – коллега делает шаг вперед, преграждая мне путь. – Это опасно, Леонид.

– И что прикажете делать, Льюис, – чуть прищурился, направляя гневный взгляд на доктора. – Ждать, когда больной сам справится со своим состоянием? Или доверить этим упырям, – киваю на санитаров, вгоняя обоих в краску, – которые не способны выполнить своих обязанностей.

 – Льюис замолчал, сильно сжимая губы в полоску, которые вмиг побледнели. – Так то, доктор, а теперь посторонитесь. – Я открываю дверь к Михаилу, ступая на мягкую поверхность пола, буквально утопаю в нем. Не обращая внимания на переглядки мужчин, вхожу и за мной закрывают двери в целях безопасности. Взяв себя в руки, я настроено двинулся вперед, оценивая внешнее состояние Михаила.

– Как ты? – задаю ему вопрос, когда больной поднимает на меня свой прояснившийся взгляд, и узнает, кто к нему вошел.

– Плохо, Островский, – честно признается, и снова отпускает голову на колени, а я подхожу еще ближе, останавливаясь чуть больше в двух метрах от него, присаживаюсь на корточки.

– Хочешь поговорить? – предлагаю ему, надеясь разговорить мужчину, но он отрицательно качает головой. – Я мог бы предложить тебе гипноз, Миш, но, боюсь, что это будет бесполезно.

Твоя болезнь прогрессирует, и, случись аналогичная вспышка или подобие ситуации, твое сознание вновь затуманится, и все будет, как прежде.

– Знаю, – согласно кивает головой. – Ты говорил это, я помню. – Замолкает. – Сейчас помню.

– Почему прекратил пить лекарства?

– Устал, док. Не хочу жить, мне очень больно, – хнычет, и снова начинает плакать, наверняка вспоминая свою трагедию.

– Но тебе придется с этим жить, – говорю ему, нарушая тишину. – Это неизбежно.