Дети Балтии

Это он и отвечал младшей сестре: «Дождитесь его, не спешите сообщать, а если сообщите – никогда не оставляйте одного». Матери он не стал писать – скоро увидятся.

Итак, приехав в столицу, он зашёл в свой тёмный дом, сделал жест слуге, который было обрадовался его возвращению живым и решившему разбудить всех, сбросил шинель и шляпу на его руки, упал на диван в гостиной и заснул.

Проснувшись, почувствовал, что кто-то гладит его по волосам и плачет. Да, она. Та, о которой граф не думал. Дотти. Бледненькая, тоненькая, рыжая его девочка.

– Адольф сказал, ты был ранен, – шептала она.

– Он преувеличивает. Пустяки. Пара переломанных костей, – сказал он и встал.

– Наша девочка… – начала жена.

– Я знаю, – оборвал он. – Мать написала.

Было ещё темно. Граф не знал, который сейчас час, и не хотел узнавать. Он прошёл в свою спальню, шёпотом приказал слуге сделать ванну, сбросил с себя одежду и погрузился в тёплую воду. Потом лёг в кровать.

Доротея ждала его в постели.

В свете ночника она казалась белым призраком, смутным духом. И она продолжала плакать – сейчас её муж был особенно похож на её дочку, и, Дотти была уверена, сходство со временем усилось бы многократно. И да, он изменился. А может быть, она просто отвыкла от Кристофа.

– Не терзай себя, – проговорил он внезапно. – Всё равно ты бы ничего не смогла сделать.

– Что там было? – спросила она, взглядываясь в лицо графа.

– Ад.

Дотти поверила ему – по её глазам было видно.

Потом она задула свечу. Опять погладила его по волосам, по лицу, по шее, прикоснулась к тому месту, которое мучило его уже три недели. Как ни странно, боль начала куда-то отступать. И место боли начали занимать другие, куда более приятные ощущения.

– Я не знаю, как я жила без тебя, – шептала графиня. – Мы никогда не должны расставаться. Никогда. И… если что было раньше – прости.

– Это ты меня прости, – сорвалось с его уст. Он прижал её к себе, теплую, живую, хорошую. «О тебе, моя радость, я мечтал ночами…» – откуда это? Сломанное ребро вновь напомнило о себе, он невольно застонал.

Дотти отстранилась. И сделала всё сама, аккуратно, сев на него сверху, подарив ему – и себе – наслаждение. Никогда – ни до, ни после – они не были близки с такой трепетной нежностью. И потом, лёжа в объятьях друг друга, они продлевали это наслаждение.

– Отчего умерла Эрика? – вдруг спросил он. – Чахотка?

– Скарлатина, – сказала Дотти с грустью.