Дети Балтии

 – Кто-то из Штаба передал план сражения французам. И ты говорил, что Буксгевден даже не двигался…

Александр поморщился.

– Буксгевден не двигался с места, потому что он жалкий дурак. Да я и сам…

– Ты-то тут причём? – продолжала мать. – У тебя был главнокомандующий. Это его вина.

– Maman! Я его торопил! Я! – воскликнул Александр. – Если бы мы выгадали время, то французы не застали бы нас врасплох.

– У Кутузова сорок лет боевого опыта за плечами, у тебя – ноль, – продолжала императрица.

 – С чего это виноват ты, а не он? Он мог бы возразить тебе и поступить по-своему.

– Он знал, что я император и со мной нельзя спорить, – вздохнул государь, у которого голова уже шла кругом от разговора с матерью, от её напора и глупости.

– Раз ты император, ты имеешь право карать, – продолжала вдовствующая императрица. – Так покарай же его.

– За что?

– Чтобы впредь не боялся высказывать своё мнение, – язвительно усмехнулась Като. – Подлизы достойны наказания куда большего, чем наглецы.

– И что? В Сибирь мне его отправить? Так и батюшку нашего начнут припоминать… – легкомысленно произнёс император.

– Не говори об отце в таком тоне! – с некоторым подобием священного ужаса в голосе проговорила императрица Мария.

– Но согласитесь, maman, вы предлагаете мне поступить именно так, как поступил бы на моём месте он.

– Не обязательно отправлять его в Сибирь, – сказала спокойно Екатерина Павловна. – Назначь его в какую-нибудь дыру губернаторствовать.

Совсем «в дыру» Александр Кутузова не назначил, а дал ему должность киевского генерал-губернатора – вроде бы как почётно, но, с другой стороны, подальше от армии, от Двора, от большого света. Так государь предпочитал поступать со всеми неугодными, в отличие от своего отца, считавшего, что хуже Сибири и полной отставки для вельможи быть не может. Александр Павлович знал, что некоторые назначения, непредвиденные выкрутасы карьеры для иных могут оказаться куда более болезненными, чем полный «абшид».

И, к тому же, такие меры не отдают самодурством, не вызывают праведного гнева, не превращают подвергшихся им в мучеников в глазах окружающих.

А в эту ночь, первую в Петербурге, он позвал к себе сестру запиской. Като пришла. И заставила его забыть все горести. Никакой вины государь не почувствовал. А девушка только убедилась – брат в её руках. Целиком и полностью. Никто – ни жена, ни мать и даже ни Нарышкина – не могут заменить её в его сердце.