Я ходила в детский сад

Пока они моют ведерки и формочки от песка, натягиваю платье на мокрый купальник, на песочные ноги – шлепки. Все чешется, но мне плевать.

Домой… Оборачиваюсь напоследок: «Вот тебе!». Показываю мысленно средний палец. Но это я не ему. Это я своей памяти.

Вижу, как он барахтается по пояс в море. Рядом с ним уже откуда-то взялся второй таец, помоложе. Вот помогает тому встать и выводит из моря в обнимку. Прибой цепляется за трико-штанину и приподнимает ее на левой ноге. Там, под ней, что-то тонкое, будто подламывает хромого, и он падает в воду.

Качаю осуждающе головой: люди, как же вы задолбали бухать…

Молодой таец улыбается мне и хватает его за пояс, тащит через топи песка на себе. Море облизывает уже обе безвольные ноги в растянутых штанах. И очерчивает тонкие струнки в мокрых полосках ткани… Ноги – протезы, мужчины, который впервые после долгих больниц, коек сам дошел до моря. И блаженно рад ему.

Я смотрю на них, тоже оседаю в песок. Мне так сейчас стыдно: перед ним, перед собой.

Слезы текут по щекам и рукам. Плачу. Оттого что я – человек, оттого, что мне бывает больно. Оттого, что тоже делаю больно другим, часто. Сильно. И никуда не деться. Плачу, что я – машина рефлексов, жертва своей памяти, генетики, биохимии, воспитания, опыта и привычек ума. И это навсегда, до самой смерти: чувствовать, стыдиться, причинять боль, изнывать от боли… Прощать.

Прости меня, человек в штанах. За то, что тоже была твоим кошмаром. Что ты был кошмаром для своих детей… Господи, давай только, ты больше не вернешься, а? Пусть тебе там будет хорошо.

А нам больше не придется бежать от тебя.

Стряхиваю песок с ног, с рук, с волос, перевожу взгляд в море. Море, скажи, как вышло, что все случилось именно так? Как наши сердца и тела раскурочило твоим прибоем в мясо?

Пока везу детей на байке домой, распутываю в памяти бесконечное кружево твоего замысла. В какой точке мы свернули именно в эту сторону?

И был ли вообще хоть какой-то выбор?

Глава вторая.

Секрет истуканов острова Пасхи

– Не-а. Без выбора.

Командир подносит белую чашку к губам.

– Ни хрена не улетим.

Отхлебывает.

– Эта падла нам сейчас все запорет.

Он поворачивает красивое лицо в сторону бокового окна нашего Эйрбаса. Там, за окном, развалилась на полосе "та самая падла". Туман. Ни черта не видно.

– Через часик развеется, Дим. Пей кофе… Ждем…

Второй пилот, медленно, как снежный барс, поворачивается.