Актуальные поэмы

Так и сказал, мол, в Сколковской бирульке

Не будет места поросячьей рульке!

Охотовед с ним смутно согласился

И, успокаивая массы, пальцем на рояле

Сыграл мелодию

О сбережении святых начал,

Намек давая, что он сам – простой лесной национал,

Что соловьи-заточники – отнюдь не Даниилы.

Ещё Охотовед сказал:

– Закон для всех один,

Кто б ни был важный господин.

Вор должен заседать в тюрьме —

Иркутской иль московской.

Допустим, Ходарковский…

А прочие, сидящие по нефтяным комфортным лужам,

Пускай помаракуют над поведением своим потуже…

В развитие идей Охотоведа,

Конкретное дал разъясненье генеральный прокурор:

– Которое копыто излягало Козу,

Немедленно изъять

И мерку снять.

Включительно до 43-го размера

Копытство допускает Уголовный кодекс.

Однако же всему есть мера.

С 44-го расплата наступает правомерно

И – полный аут свинской прыти.

Не говоря уже о 45-м,

До косточки скакательной растоптанном копыте.

Кабан сполна получит сечку уголовную:

Реальный срок условный.

В том прокурор уверен,

Такие на особенном учете звери…

х

…Прослушав этот онанизм,

Кабан внезапно ослабел на низ.

А ну как срок условный

Охотовед с Лесничим завизируют,

Да с рыла уберут пятак заслуженного?

А цацки, добытые потом,

Скачками, визгами и топотом,

В два счёта реквизируют?!

Им это ровно ничего не стоит, оголтелым.

А ты изволь, трудись на сцене телом белым!

(Тем более, копытце Филино еще годок назад тому

Тянуло к номеру 50-у!)

Не веря мутным завереньям Стряпчего,

Кабан захрюкал принародно в тряпочку,

С великою слезой, божественно

(Он это делал исключительно торжественно):

– Хру-хру! Простите мя, вонючего! —

Так в телевизоре бессонном он канючил.

х

Он было бросился по старым адресам,

Надеясь разогреть любовные помои.

Наивно веря в чудеса,

Он матку подло брошенную

Вдруг обеспокоил.

Поведал ей в трубу, как получилося реально,

Что эту трахнутую Жанну

Он отмудохал не со зла,

А исключительно от скуки, машинально!

Что он теперь один кукует в логове, в овраге,

Что сотню лет уж не был на гастролях он

В Париже и в Гааге.

Оброс щетиною,

Погряз в аммиаке и тине,

Что заблуждался он жестоко с нею, доброй маткой

В своей свиной гордыне.

Что в гриве у него колтун,

Лишились космы лоска,

В репертуаре – чахлые ремейки.

И в общем жизнь без матки-боски

Ни бе ни ме.