Взгляд через плечо

На грани двух начал

Когда чудовище рождается от сна,

Как всполох огненный от пороха крупицы,

А нам все кажется, реальность просто снится,

Крадет рассудок страстью тишина,

Иллюзию создав, как ей не обольститься.

Изгиб к изгибу огненным хвостом,

Сметая планов совершенных сонность,

Здесь, тело выгнув аркою, мостом,

Ждет вечность звезды – слез чужих безродность.

Тот враг в тебе почти неуязвим,

Зеркальным отраженьем ищет встречи,

Он поманит, и я пойду за ним

По грани двух начал, к исходу сечи,

Звеня ключом заржавленным и старым,

Родится время каждый божий день,

Уходит ночь туда, где нас не стало,

Оставив ожиданью света тень.

А жизнь уже бросается с размаху,

Как кобылица – зла и горяча,

Раскаянье сродни любви и страху

И обещает смерть мне с твоего плеча.

Вирус

Под тонким льдом безволия искомый,

Когда нет сил пошевелить рукой,

Лет дикий хмель цветет, но бьет истома,

Свивая сны в кольце огня каймой.

Жар в глубине, не растопив печатей,

Мечтой зато уста мои сомкнет.

Как символы безумства предприятий,

Рабы желаний знают этот гнет.

Я возвращаюсь к ним с тобой в бреду,

Горит весь мир, и некуда стремиться,

И мысль одна скользит во тьме по льду

Души, желая все-таки напиться.

Без сожаленья прошлое приму,

Без счета прежних дней, прожитых мною,

И, может быть, о вечности пойму

Всю правду этой жаркою весною.

О замкнутости чего-либо

Замкнуто сердце, словно в сосуде,

В теле моем.

Бьется в клетке судьба

Неизбывной обузой —

Мы вдвоем.

Жизнь сама замыкается

стенами комнат,

мир – окном.

Боль – заложница взвинченных нервов, оборван

день за столом.

Суть моя запирается праведным словом,

Но господствует ложь,

Мы чуть-чуть пригубили безумства, пред Богом

Истины не тревожь.

Что имеем, по ветру, конечно, развеем,

Времени не скопив,

И окажется небо само фарисеем,

Утро испив.

Я тебя запираю в себе неизменно —

Выпустить жаль,

А другим достается

Надежда, измена, в крошках печаль.

Вижу сны твои на рассвете

и стихи.

И люблю тебя словно дети —

без тоски.

Ночные пионы

У Курского пионами торгуют

такого непредвиденного цвета

– лилово-черными, у ночи нашей где-то

имело веко цвет почти такой.