Лесная сказка. Повесть

Она, глядя на Виктора Ивановича, выговорила, улыбаясь кровавыми губами:

– Витя, чего придрался… тебе нормальная семья – красная тряпка для быка? Может, ты уже из этих? Ты, Витя, генсеков рисовал с мужскими поцелуями – и проникся?..

Виктор Иванович сдулся, как проколотый шарик, что-то бурча под общий хохот.

– Она шутит, – вставил Клепа, улыбаясь в усы. – А это Джерри, – Борис обнаружил, что едва не наступил на пушистый хвост, торчащий из-под лавки.

В окне над кустами, крышами и телеграфными столбами встал розовый облачный серп, разрезав сероватое небо.

Вдоль дороги тянулся непроницаемый лес. Канавы, сухостой, полоса отчуждения с проплешинами. Полосатые столбики у переездов. Однообразный пейзаж выматывал душу, компания снова заголосила, пугая редких пассажиров. Эти песни, исполненные проникновенными голосами, погружали Бориса в состояние приятного и одновременно мучительного сомнамбулизма, в котором его всего со всеми его чувствами и душевными движениями словно выворачивали наизнанку, – и немного утешало лишь то, что Виктор Иванович мучился сильнее: прикрыл воспаленные глаза и вздрагивал от громких аккордов; впрочем, Кэп пел очень приятно. Низкий рокочущий голос заполнял пространство казенного вагона, и Борису уже казалось, что человек, которого он видит первый раз в жизни, неведомым образом знает ответы на очень важные для него вопросы.

Хором исполнили и коронный номер – «Песню про мышонка»; но Борис никогда не понимал, в чем прелесть этой песни.

Мышонок устал, мама-мышка не спит.

Мышиное счастье природа хранит.

Потом мимо, озираясь на них как на буйных, потащились старушки с корзинами, и диктор объявил конечную станцию. Тем временем распогодилось; когда туристы вышли на привокзальную площадь городка, где памятник окружали побеленные тополя с изуродованными культями, небо над губернскими домами и над ободранной колокольней стало бежево-пудровым. Кэп разыскивал транспорт; его подначальные свалили рюкзаки и разбежались кто куда. Через десять минут Борис остался в обществе Игорька, Герыча и зябнущего Виктора Ивановича, который оседлал поклажу и разглядывал площадь с показным унынием, а потом обернулся к Герычу.

– Хороша чертовка? – спросил он вполне человеческим голосом, наблюдая, как Герыч буровит глазами Киру, которая у полуподвальной кулинарии примеривалась к ром-бабе в пергаментной обертке: прикидывала, охватит ли ее маленький ротик башню из сладкого теста, облитого сахарной глазурью. – Давай разевай варежку.