Красная скорбь

А советские солдаты всегда улыбались и отдавали порцию своей каши.

– Можно попить?

– Дэржи, Лапоть.

Кисловатый вкус тёплой воды неприятно царапнул по языку.

– Если честно, мне людей тоже уже не жалко, – выдохнул кто-то из-под темноты навеса. – Мне животных жалко. А Сволочков недавно всех ослов с каравана расстрелял, я сам видел. Кричали ещё так страшно. И бежать пытались. Я ему чуть в морду не дал.

В Минске Микита тоже давал в морду – за котят, которых забрали у старой кошки и стали мучить. То ли подкидывали друг другу, то ли просто щипали руками и прятали от матери.

Микита не запомнил: в глазах всегда слишком сильно темнело, и к ушам подбивались звенящие пробки.

Помнил только, что после этого все девчонки во дворе ещё неделю обсуждали, какой сильный и смелый «Лаптёнок с третьего подъезда».

Когда Микита засыпал в самолёте, он представлял, что вернётся в красивой пёстро раскрашенной орденами военной форме, и девчонки снова соберутся на площадке, заговорчески улыбаясь, какой красивый и благородный этот солдатик и как, наверное, повезло его Любавке из соседнего дома.

– Ещё к грузу постоянно подходит посмотреть, как будто ему есть дело… – устало выплюнул Череп. Миките стало холодно от его слов. – Стоит, падла, и смотрит, пока вертолёт не подлетит. Все уже по местам разошлись, кому-то на дежурство – а он стоит и смотрит. Другие командиры хоть письмо отправят, хоть друзей пожалеют, а этот…

– Да чего ты разошёлся-то?

– Да я как представлю, что мне там самому лежать…

– Началось.

– … да просто хер его знает, что он там хочет. Мне друг книжку привозил про фашистов, там, оказывается, были извращенцы, которые на трупы смотрели. Хоть на что-то у них ещё…

– Вот, точно – фашист. Эти тоже своих не жалели. Я когда с учебки только прилетел, мне рассказали, что Сволочков в бою не духов стрелял, а своих пацанов. Говорят, потому что они на него пожаловались, что в дукан за шмотками не пускает.

– Не, он за наркотики их расстрелял. Антошик-то у нас дофига честный: всем здесь можно – нам нельзя.

А парень один потом взял и застрелился в карауле – не выдержал на трезвую голову этих скотов резать. Вот тебе и наркотики.

Микита поморщился. Дед рассказывал, что лучшим лекарством на войне были фронтовые сто грамм. Не лекарством – спасением. «Немец-то тоже человеком притворяется: глаза такие же, плачущие; орёт также – тут поначалу самому бы с ума не сойти». Духи, наверное, тоже успевают кричать в последние секунды.