На разрыв

Улыбнуться, а вовсе не пошутить заранее заготовленную шутку про кого-нибудь из его именитых тёзок, благо таких хоть отбавляй, от всем известного Уайльда до австрийского художника с фамилией Кокошка.

– Привет, – он протягивает ей руку, и она без колебаний пожимает её.

Смешно вспоминать: ещё в старших классах она… не отказалась бы от протянутой ей руки, но, начитавшись старых книжек, повернула бы её так, чтобы предоставить выбор – пожать или поцеловать. И от того, что бы он выбрал, на ближайшие несколько часов зависела бы её самооценка…

Хорошо, что всё это в прошлом.

– Привет, – Теперь в её пожатии нет никакого кокетства. Многие даже удивляются: надо же, как крепко, всерьёз, не для виду!

Оскара, похоже, такими вещами не удивить. Наверное, это и правильно. Наверное, в двадцать первом веке никто и не должен удивляться крепкому, уверенному, серьёзному рукопожатию женщины. Да что там, «наверное», так совершенно точно должно быть.

Они входят в кофейню, и Варвара не может отказать себе в том, чтобы на секунду замереть, прислушиваясь к звукам и запахам.

Кофе она пьёт редко, предпочитая дома чай, а на работе исключительно воду, и потому каждая чашка как праздник. Сегодня Варвара выбирает праздник со вкусом сникерса – солёный и сладкий одновременно, покрытый взбитыми сливками и шоколадной крошкой, в прозрачном стакане на тонкой ножке и с тёмно-коричневой пластиковой трубочкой.

Под ненавязчивую музыку и монотонный шум чужих разговоров она расспрашивает Оскара о его работе, фиксируя самое важное в потёртый блокнот.

Диктофон, немного подумав, она решает даже не доставать – у них всё-таки просто встреча, просто разговор, а не интервью, так что сделанных по старинке записей будет достаточно.

И потом, если она что-то упустит из внимания или даже забудет, то всегда сможет написать ему в том же Вконтакте.

Чего и греха таить, Варваре хочется упустить что-нибудь из внимания или даже забыть.

У него красиво вырезанные губы, и взгляд Варвары возвращается к ним снова и снова.

Пожалуй, таких губ она ещё ни разу не видела: ярких, сочных, чётко и изящно очерченных, изгибающихся не в классическом «луке Амура», а наоборот, как будто бы вниз уголками… Он улыбается, и его улыбка ни на что не похожа, от неё так и веет теплом.

Он весь греет и светится, как будто бы изнутри.

В тёмных, почти чёрных глазах, не видно зрачков, видно только блики неярких ламп, облачённых в оранжевые абажуры.