Суглоб

Очень приятный молодой человек.

– Чем обязан, – интересуется Иннокентий Иннокентьевич.

– Иннокентий Иннокентьевич, я к вам, собственно, за документами.

– За документами?

– Именно.

– Простите, я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Дело в том, что я тут занят записками. Просто весь погрузился.

– О чем записки, если не секрет?

– Так, размышления.

– Какова тема, если не секрет?

Приятный во всех отношениях, но несколько навязчивый, согласитесь, молодой человек.

– Старухи.

– Вот как?

– Да, старухи.

– Что, вдруг? – не унимается приятный, но навязчивый молодой человек.

– Видите ли, мне кажется, что им не хватает любви.

Очень важный момент. О чем, спросите вы меня все это бесконечное повествование?

Да о любви же, Господи, Боже мой. Все – о любви.

Этакое заклинание уходящей… уходящему… умирающему…

– Любопытно.

– Да. Им не хватает любви. Это несправедливо. Вам не кажется?

– Не могу ответить так вот сразу.

Знаете, откровенно говоря, я не думал об этом.

– Никогда?

– Никогда.

Не врет. Странным и фальшивым показался бы иной ответ.

А, между тем. Подумать об этом стоит.

– Иннокентий Иннокентьевич, я к вам за документами.

– Зачем?

– За документами.

– Ах, да. Да, да, кажется, начинаю приходить в себя. Так вы за документами?

– Именно.

Пауза.

– Иннокентий Иннокентьевич, мне бы документы у вас получить.

– Документы, да.

Пауза.

– Иннокентий Иннокентьевич…

– Конечно, конечно.

Пауза.

– Послушайте, а почему бы вам не выпрыгнуть в окно?

– В окно?

– В окно, Иннокентий Иннокентьевич.

Разуваев минуту остается неподвижным, затем неспешно подходит к окну, отворяет его и…

* * *

– Что ты сделал с собой, Николай? – выдохнул потрясенный Матвей Антонович Продин, когда младший брат собственной тенью повис на его мраморной шее. Разряд кромешной тишины в ответ побудил его к действию.

Он успел подхватить враз сделавшегося ребенком путешественника и понес в холеную избу, на пуховые перины. Перед тем, как окончательно оставить реальность, Николай Антонович успел молвить, Орех.

Слово погружающегося в небытие писателя, неожиданное и загадочное, отпечаталось в сознании брата и, точно почувствовав собственную значимость, играя и пенясь, вскоре пленило любые прочие мысли и темы и сделалось главным и единственным.