Различные миры моей души. Том 3. Сборник повестей

Чуть не сбив меня с ног, он начал многословно извиняться передо мной. Хотя, я видела, что его мысли витают где-то далеко. Исполнив дурацкий танец, пропуская друг друга, он, наконец, поднял на меня проницательные глаза. Видимо, такое упрямое препятствие, как я, всё же заставило его вернуться на грешную землю в нынешнее время от туда, где он был.

– Вы кто? – резко спросил он.

Я было хотела ответить какой-нибудь грубостью на его вопрос, но мне пришло в голову, что он ещё не до конца осознал, где он. Я неприязненно посмотрела на него и, едва сдерживаясь, ответила:

– Анн-Мари Лундквист, – и прикусила язык, чтобы не брякнуть какую-нибудь резкость.

Он внимательно посмотрел на меня и, опомнившись, стал снова извиняться.

– Простите мне стариковскую рассеянность, – говорил он. Его речь была быстрой, а акцент и вовсе сбивал с толку. Пытаясь понять его речь, я нахмурилась. Он спохватился и перешёл на английский. – Всю свою жизнь я ждал чего-то необычного. И, когда уже ждать перестал, оно само меня нашло.

Чего удивляться, что я несколько выбит из колеи…

– Необычное? – переспросила я.

– Конечно! – Лицо «Эйнштейна» расцвело. – О, простите, я не представился – Джошуа Гойхбург, профессор истории в отставке. – Он хитровато улыбнулся. – В данный момент преподаю в местной школе.

– Если с моей стороны не покажется вам грубостью, скажите, что профессор делает в заштатном городишке в должности обычного учителя, когда мог бы преподавать на кафедре в каком-нибудь университете в столице? – как могла вежливо спросила я.

Хотя, мне очень хотелось спросить прямо: какого чёрта? И что он делает в больнице у полоумного клоуна?

«Эйнштейн» внимательно меня посмотрел. Его весёлость сменилась грустью.

– Простите, сеньора, но я не расслышал вашего имени. – Я повторила. – Так вот, сеньора, академический мир историков – это такой же жестокий и беспринципный, как мир политики. Если какой-то факт не укладывается в уже устоявшуюся незыблемую теорию, он отметается, объявляется фальшивкой и предается забвению.

А человек, придерживающийся взглядов, идущих вразрез с догмой, становится изгоем. Его имя подвергается осмеянию, обструкции и как учёный он становится мёртвым. Что вам известно об альтернативной истории? – спросил он, нежно беря меня под локоток и разворачивая за собой. Не знаю, что на меня нашло, но я позволила этому неряшливому «Эйнштейну» повести себя за собой.

– Альтернативная история? – Я вежливо вытащила свой локоть из пальцев профессора. – Нет.