Осколки разбитой кружки

– Потому и новая, что я ее никуда не ношу, – с очевидностью пожал он плечами и двинулся к выходу, где стоял брат. Однако Овид встал на месте и упрямо покачал головой.

– Аран, переоденься, пожалуйста, иначе испачкаешь ее или испортишь. Она дорогая.

– Она не дорогая, а просто новая. И она моя.

– Никто у тебя ее не забирает. Просто научись уже быть ответственным, – стоял он на своем. – Прибереги ее на действительно важный случай.

– Обед с семьей – случай важный, – проговорил Аран в свою защиту, хотя и не столь отважно.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Ты ведь ее уже сегодня уделаешь за столом и не потрудишься почистить. Бабушка полпенсии отдала за эту рубашку, имей совесть.

Аран в раздражении открыл рот, чтобы резко ответить или по обычаю нагрубить, но в тот же миг почувствовал уже привычный укол вины в глубине души. Он знал, что Овид прав, но его при этом злило, что он не может даже просто одеться, чтобы при этом не почувствовать себя в чем-то виноватым.

Переодеваясь, он не преминул отметить неосознанные действия, когда, сняв темно-бордовую рубаху, бережно повесил ее на плечики, а не бросил на стул по привычке.

Рудберги жили в часе езды от центра города, в тихом дешевом районе. Их деревянный дом по первоначальному строительному плану подразумевал две спальни, однако с появлением маленькой Руви мужская часть семейства разделила главную спальню родителей на две, сделав в ней небольшую пристройку для комнаты Руви. Спальня сыновей была заставлена лишней мебелью, игрушками, книгами и учебниками, моделями самолетов и прочим, что ни о какой перегородке для девичьей комнаты там речи не велось.

Со временем как-то уже позабылось, что родительская спальня когда-то была просторнее, да и говорить было приятнее, что жили Рудберги в трех, а не двухкомнатном доме, потому, даже после того, как Овид и Аран переехали, все по негласному уговору решили оставить все как есть.

Как только братья оказались на пороге дома, из кухни сразу пахнуло заманчивым ароматом жаркого и выпечки.

– Ну наконец-то! Я уж запереживала, куда пропали, – из кухни вышла женщина около сорока или сорока пяти с мелкими трещинками и морщинками вокруг глаз и губ. Она на ходу вытерла руки полотенцем и обняла сыновей. – Совсем дома не появляетесь. А что так долго добирались? Уже обед готов давно, стынет все.

– Это у нас Аран, – незлобно усмехнулся Овид. – Копошился долго.

– Угу, все я опять, – пробормотал Аран.