Русалочка

Поляковы по весне представились. Две сестры их было – Вера да Наташа. Сколько себя помню, всю жизнь они вдвоем жили. Вдвоем только. Обеим уж, поди, за девяносто было. Так и ушли – одна за другой. Верка сперва, и Наташка следом. Если не боишься в доме после покойниц жить, то и живи себе. Дом как дом, что ему пустовать, коли жилец найдется?

– Нет, – проговорил я, хотя и почувствовал, признаюсь, как мурашки пробежали по телу непонятно отчего, – чего тут бояться?

– А и правильно. А-то, глядишь, и обоснуешься. Ну хоть в гости будешь приезжать на лето, как этот… дачник, а? С семьей, глядишь, с детками.

В ее голосе мне послышалась странная надежда. Бабушка уже выведала у меня, что я холост и в ближайшее время как бы и не собираюсь обзаводиться семьей, но сейчас она словно бы пыталась заглянуть в неведомое мне самому будущее, которое ей так желательно, и я даже понимал, почему. Как же ей, должно быть, хотелось продлить жизнь родной деревеньки, ведь поэтому она и в Князевку не перебралась. А бегающие по улице дети, это… меня самого на миг, двенадцать лет как осиротевшего, умилила подобная перспектива.

– А-а… – протянул я, как бы раздумывая. – И почем сдается?

Настал черед старушки переспрашивать:

– Что почем?

«Хоккей с мячом», – подумал я.

– Сколько стоит снять домик?

– А-а, вон че… А у кого снимать-то собрался? Померли же сестры ведь.

– Ну, я думал…

– Говорю же тебе, ничейный дом. Кто поселится, того и будет, нашелся бы человек подходящий. Никого-то не было у сестер. Ничья земля, понимаешь? Даже адреса у нас теперь нет.

Кто где прописан. Так и с Поляковыми. Ушли и все. Что ценного в доме было, давно уж растащили. Кто хоронил да кто вообще позарился. А что там ценного-то? Пенсии все на книжке были, все, что накопили. Самойлов одно время очень переживал, что деньги просто так ушли. Он, помнится, и пока живы были сестры, к ним подкатывал, охламон. Снимите, мол, деньги, а-то пропадут. А так, мол, честь по чести все сделаем. Да вот не успел. А еще рассказывал Самойлов, что после похорон уже нашел в доме целый чемодан бумажных денег. Да только советских еще, понимаешь? И все мелкие – по рублю бумажки. Какие уж истлели почти. Откуда? Зачем? А тоже ведь обидно, поди, Самойлову было.

«Что за Самойлов такой, мать его?» – уже не в первый раз подумал я.

– Так что, – заключила Елена Владимировна, – у нас так. Хочешь – бери и живи. Никто слова не скажет. Самойлов ведь так же заселился когда-то. Он из Князевки сам. Да и пущай живет.