Тутытита

Когда он приезжал утром, то начинались горы матов и ора, вызывались механики с лодок – чаще, понятно, с аварийной, – на них оралось, что их рот не такой, как у всех, и что руки по локоть в задней горловине тела, а остальная же часть их рук заточена только под непотребства, а должна – под клапаны. Окунёву всё время что-то было нужно. Журналы и акты, бумаги и схемы; ему это всё приносили, тот нервно в течение минуты разглядывал, бросал на стол или на пол, пинал и орал про рот и руки.

Самойлов спокойно курил и улыбался, иногда, впрочем, делая озабоченный вид.

Через неделю я уже всё знал о частях тела всех офицеров соединения. Пригодных для службы, как выяснилось, не имелось ни у кого.

Вечером нас обычно никто не подвозил, и мы часами кого-то ждали. Утром всё повторялось. На выходные мы поначалу выбирались в Мурманск, и это был праздник.

Каждый день кто-то приезжал, ему объяснялось всё, что случилось. Но ждали какого-то самого что ни на есть главного адмирала из Москвы.

К его приезду должны были подготовить все необходимые акты. Сели за акты. Приезжал новый учёный, и акты переделывались.

Вот тут Андрей погас взглядом. Посерел лицом и сказался больным. Я ему поверил и остался один.

Сколько мы там этих актов настряпали, я не считал. Штук сто. Многие из них были переделками старых. Всё это проводилось в нервозной, матерной, впрочем, обычной там обстановке. Это когда мат произносится чаще, чем предлоги, а слово «извините» вообще не произносится, потому что на него, на такое слово, нет никакого времени.

Как выяснилось потом, я где-то подписал не тот акт, не с той самой нужной формулировкой, и можно было предполагать, что виноваты мы. Всё это выяснилось потом. А тогда я всё так же каждый день доставлялся в кабинет к Самойлову, курил, смотрел в тысячный раз одни и те же схемы, слушал матерные арии Окунёва, а вечером кис в ожидании попутной машины.

Вскоре приехал долгожданный адмирал, и все задрожали. Прочитав в течение получаса акты, он созвал общее собрание, пробубнил, что все, кто тут есть, – жители далёкой страны Гондурас.

И мы, конструкторы, и тутошние скромные носители пугливых первичных половых признаков. И уехал. Все стали потихоньку разъезжаться. Все, кроме меня. Мне нужно было написать ещё несколько актов, уже для наших. А ещё дождаться снятия этого клапана, записать его номер и сказать, чтобы отправляли нам, в КБ.

Вскоре я уехал, счастливый и потный.