Сашкино наследство

Мы ничего плохого не хотели. Я предлагала ему деньги. Но, он не хотел брать».

– Поэтому, решили повесить его на меня.

– Ты же знаешь, что нет. Он был честным. И ты это знаешь. Он бы никогда тебя не оставил в таком положении.

– Да, я не только знаю, я уже живу в этой реальности, и пусть, как вы говорите, он меня бы никогда не предал….. но все, что сейчас происходит в моей жизни – следствие того самого предательства. И вы одно из первых доказательств. – Лера открыла машину. – Спасибо, что подвезли.

– Меня Катя зовут.

Лера посмотрела на блондинку: «Врать не стану, знакомству не рада».

Блондинка улыбнулась: «Вы счастливая. У вас его продолжение. Ваши сыновья».

Лера ничего не ответила – она вышла из машины и пошла в сторону садика.

Лера не хотела ехать к маме и бабушке. Она, конечно, была им безмерно благодарна, даже мама, которая большую часть своей жизни, была к ней равнодушна, сейчас, как будто прониклась к дочери каким-то участием.

Или жалостью…. Лере так не хотелось, чтобы ее жалели, но для этого ей надо было перестать жалеть себя саму.

Иван, которому шел 6 год, часто спрашивал про папу, а младший Владик, смотря на брата, тоже начинал плакать и спрашивать по папу. Вот и сегодня они снова стали спрашивать о папе. Лера представила, как приведет их в квартиру, где в кабинете папы сидят полицейские. Нет. Вести туда их она не собиралась.

Снова такси. Снова та самая, знакомая до боли дверь.

– Лерочка, как хорошо, что ты пришла. Как хорошо. – Бабушка Таня виновато улыбнулась. Эта виноватость, похоже, передалась Лере именно от бабушки. Она ее так бесила. Эта виноватость. И бабушка. Вся ее жизнь – сплошное смирение. Прямо, как по Достоевскому: счастье нужно выстрадать. И что? Выстрадала она его? Нет. Зато у нее артрит, давление, постоянная отдышка, усталость, тихое, до боли и до злости, послушное смирение перед жизнью… ничего она не выстрадала. То есть выстрадала-то она много, даже слишком.

И вся ее жизнь была похожа на одну сплошную череду серых, унылых никому ненужных страданий. Лера часто смотрела на бабушку, пытаясь найти в ее лице хоть каплю жесткости, непринятия этой унылой и никчемной жизни, хоть грамм протеста. Хоть слезинку жалости к себе. Но бабушка всегда говорила, что она благодарна Богу за спокойную жизнь. Вот и в себе она видела ростки этого ужасного всеприятия, всепрощения.