Под сенью наших берёз

На исходе четвертого года непростой, но спокойной и понятной жизни дошла и до них весть о разорении храмов, монастырей и церквей «красной чумой», свергнувшей императора, распространявшейся со страшной скоростью от столицы к провинциям и самым отдаленным уголкам России. Докатилась эта сметающая на своем пути все традиции, устои, самобытность русского народа орда с новоиспеченными порядками и до Пашиного монастыря. Как и тысячи других, он был разграблен молодой, без царя в голове, властью. В помещениях монастыря разместили солдат революции, во дворе устроили конюшню и загоны для экспроприированных «лишних» для сельчан свиней, коров, овец, кур.

Монашек с сухонькими, перевязанными веревками мешками за спинами выпроводили за стены, спасибо, не убили. Собралась в дорогу и Паша. На ее крайнее удивление, ее поджидал Николай, сидевший на повозке возле монастырской стены. Он был на четырнадцать лет старше, с окладистой, уже с проседью бородой, высокий и жилистый. Он приветливо улыбнулся, кивнул Паше, пригласив садиться на повозку, что было для нее, проведшей не один год в монастыре, совершенно неприемлемо. Она пошла прочь, опустив голову, полупустой мешок болтался на ее худющей спине из стороны в сторону в такт шагам. Навстречу двигалась компания пьяных, разгоряченных хозяев новой жизни. Они стали отпускать скабрезные шутки в ее адрес, окружили, тупо ржали над своими дубовыми остротами, как кони.

– О, какая монашечка! Ладненькая!

– Я бы прокатился на такой лошадке, га-га-га.

– Соскучилась небось по мужскому плечу?

– А ну-ка, иди сюда, мы тебя приласкаем, худышечку.

– Ишь как глазищами своими черными лупает!

– Кто тебе больше нравится, я, наверное? – заржал вплотную подошедший расхристанный недомерок и выпустил густой дым, раскуривая приклеившуюся к нижней губе папиросу, прямо Паше в лицо.

Николай раздвинул сгрудившиеся возле Паши плечи в засаленных гимнастерках, взял растерявшуюся девушку за руку и резко вырвал ее из полузамкнутого круга дикарей.

– А ну, чего замешкалась, пошевеливайся! – нарочито грозно закричал Николай. Быстрыми, широкими шагами он повел ее за собой, торопливо усадил на подводу.

– Н-н-н-о-о-о, па-а-ашла-а-а! – хлестнул вожжами сильнее нужного лошадь по крупу. Та, не привыкшая к таким оплеухам, от неожиданности понесла с места. Она не знала такого обращения от своего хозяина, который всегда ее жалел, сильно не гнал, нежно поглаживал бархатную морду и шею.