Крошеная эстетика. Спектр

Сумерки застёгивают на нем тёмно-синий саван…

***

В холодной высоте обескровленного неба ещё слышалось эхо летних трелей птиц, мгновение назад вместе с тишиной камнем упавших на голую землю, по которой теперь не спеша растекалось последнее тепло багрового осеннего заката…

***

Тёмно-серое отчаяние разрывало нежную плоть небес, а затем само уничтожало себя в исступлении; десятки ласточек безмолвно устремлялись ввысь и, словно стрелы, вонзались в небо и терзали его, пока кровь, скопившись в пустых глазницах горизонта, не полилась через край и не затопила город; и люди захлёбывались ею в немом восторге, не в силах остановить мощный поток; чавкающим звуком шаги по вязкому, кроваво-грязному месиву отмеряли путь в будущее от точки невозврата;

я смотрел на их восторг в этой фатальной, давящей, пророческой тишине—и сам метался между разрывавшими грудную клетку восторженным отчаянием и отчаянным восторгом…

Тёплая кровь небес полилась на обнажённые кости.

***

Давно забитое в угол сознания прошлое слышалось в шелесте чуть помрачневшей густой листвы, чувствовалось, смешиваясь с чистым дыханием будущего, в порывах холодного ветра, смутными образами проявлялось в пучине серых туч, застилавших город.

В том прошлом я слышал подкрадывающийся со спины летний дождь, чувствовал знакомую лёгким бесконечную свежесть, всей поверхностью кожи ощущал присущую ему безграничную свободу; будущее, лишённое рамок обстоятельств, размытые фигуры которых быстро растворялись в шуме воды, также полнилось хлеставшей через край вероятных условностей свободой, и лишь настоящее вынуждало меня непрестанно бороться за идею потерянного и возможного, биться за каждый миг их присутствия в памяти и реальности, ежедневно разрывать часть пут, чтобы следующим утром оказаться связанным новыми. Они не отпускали меня, а я—их, словно вожжи, каждую секунду подстёгивавшие прогресс в движении вперёд.

В конце концов, я отчаянно боролся с собственными амбициями.

И я…

***

Небо прорвало—и тишина лохмотьями повисла на корявых, узловатых ветвях голых деревьев; другая часть её клочьев замерла в воздухе, незаметно оседая на холодную землю вместе с туманом. Редкие машины жерновами колёс перетирали звуки, и только собственные шаги казались мне реальными. Свет фонарей рассеивался в подступившем к горлу мраке и замирал в ожидании удара над головой. Крадучись, серо-бурая от крови морось приближала увязший в грязи март.