Эхо

Ни тебе разорванности мышления, с пренебрежением любыми логическими последовательностями, ни леденящих душу переживаний, ни нелепости во внешнем виде и так далее.

Напротив. Если говорить о внешности, то он был не просто опрятен, но и до чрезмерности требователен к себе – подтянутая неустанным фитнесом фигура, запакованная в брендовую одежду. Мастерский маникюр, сияющие из-за геля волосы и ещё более сияющая улыбка. Лицо же всегда отличалось выразительностью и чаще всего на нём можно было обнаружить, попеременно, а иногда и вместе, безразличие и скуку, либо недовольство и злость.

Речь Андрея была похожа на одиночные автоматные выстрелы – громко, сжато, сильно. Если я что-то уточнял, оружейные залпы переходили на очередь. От благостного равнодушия до безумной ненависти молодой человек перескакивал вполоборота.

Поведение, характер и образ мыслей Андрея не оставляли сомнений, что имеешь дело с человеком, давно и уверенно балансирующим где-то на границе между нормой и патологией. Он был всегда в меру открыт, был искренен в проявлении чувств и даже мог их легко назвать, но это всегда были только отголоски безразличия – «уныние», «спокойствие», «скука», и всевозможные тональности агрессии – «гнев», «возмущение», «раздражение».

Уходить в глухую оборону, либо атаковать, не соглашаться, но и не отрицать, ненавидеть самых близких, и привязываться к самым отдалённым и случайным людям – это всё, что он знал раньше, и это всё, что он легко воспроизводил и теперь.

Неоднократно задаваясь вслух вопросом «это с ним самим что-то не в порядке, или же это мир столь ужасен», он сразу затихал и моно-диалог прерывался когда на минуту, а когда и больше.

Если я интересовался, что в эти минуты с ним происходило, то слышал лишь очередное: «Ровным счётом ничего».

То, что заставило его искать помощи психоаналитика, самим Андреем было сформулировано, как «страх сойти с ума или сорваться». Он жаловался на то, что у него «совсем не осталось сил» и он хотел «бросить всё и сбежать», чувствовал постоянное напряжение и тревогу, и испытывал по самым маломальским поводам озлобленность, доходящую иной раз до отупляющей ярости, в приступах которой он ненавидел весь мир и каждого человека в нём.

Допив кофе, я вернулся в рабочее кресло в тот самый миг, когда звон колокольчиков оповестил о приходе пациента. На часах было только двадцать шесть минут седьмого, что само по себе настораживало. Пока он здоровался, пока шёл к своему месту и пока усаживался, его лицо оставалось непроницаемо.