Счастливо, товарищ…

Мыслимо?”

“О! – зашептал собеседник. – О!” И, благоговея, уставился на Фридриха Ницше.

За спиной которого солнце садилось в осеннюю хлябь.

Апрель-94.

ПРОЛЕТАРИЙ РАЗЪЕДИНЁННЫЙ

Демьян Бедный не любил помидоры. Он просто ходил из угла в угол.

Вдруг задёргалась водопроводная труба, издавая скрежет и вой.

“Ай да рифма! Ай да рифма!” – подпрыгнул пролетарский поэт. Кое-кто ещё захлебнётся коньяком от зависти. И, насмеявшись до коликов, он закончил выкладывать слова “М. Горький”, чередуя икринки осетра и лосося на слое масла, наложенного поверх огромного ломтя пшеничного каравая.

Потом Демьян громко и обстоятельно чавкал. Дойдя до “ий”, он почему-то насытился и подумал: оставить на завтра эту кроху целиком или хоть икринки слизать?

“Да нет, плохая примета!” – решил поэт и выбросил объедок в мусорный бак.

За окном пионеры дрались с беспризорниками. “Бойцы растут. Надо бы тотализатор наладить”, – шевельнулось в засыпающем мозгу.

Близился Первомай – третий по значимости праздник.

После Дня рождения Вождя пролетариев и даты Революции.

Май-94.

ФАНТАСТЫ, ЗДРАСЬТЕ!

Он сидел в шезлонге в состоянии человека, которого переехал небольшой колёсный трактор. Вялые руки мелко дрожали, как бы отстукивая на голых коленках “Танец с саблями” Хачатуряна.

Герберт Уэллс сидел с видом человека, которому жить не хочется. Потому, что его друзья, тоже фантасты, вчера опять спасали землян от злого марсианского виски. А ныне бросили одного-одинёшенького, как на чужой планете без всяких средств борьбы.

Их, гадов, проучить бы, чтоб знали, кого похерили, почитай, не за понюшку гаванского табаку.

И Герберт Уэллс, превозмогая головную боль, застучал по клавишам пишущей машинки. Повествуя о счастливом быте и замечательной судьбе строителей Беломоро-Балтийского канала.

Май-94.

ЗА ЛУКОМОРЬЕМ

ПУШКИН: Я – Пушкин! Чего-чего? Удивить меня?! Во дураки!

САРДЕЛЬКИН: Я – Сарделькин. Это такая старинная русская фамилия.

Не то, что в профиль или анфас. А больше – по нутру.

1-ЫЙ ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ, нюхая: Ох…ё…бл…блю…э…

2-ОЙ ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ, нюхая, но не затягиваясь: Ба, да это – Пушкин!

ПУШКИН: Тогда выходит, что я – Сарделькин? Во дурак! А ведь я знал, честное поэтическое! Да разве кому докажешь?

Пушкин два раза сморкается, затем прыгает с лошади в Тихий океан. А варяжские гости, наоборот, в Северный Ледовитый. Позванивая пустой посудой и покачиваясь.