Жизнь со смертью визави

Жизнь со смертью визави

Сергей Эдуардович Цветков

Стихи я пишу всю жизнь. Начал публиковаться ещё в конце 1980-х. В 2010 году стал лауреатом премии журнала «Москва» за цикл стихов «На чётках времени». Но это всегда были журнальные публикации. Теперь вот решился собрать свои лучшие стихотворения под одной обложкой.

До сих пор вы знали меня как историка. Но грань между историей и поэзией не так резка, как может показаться на первый взгляд. Это заметил ещё Аристотель: «Историк и поэт отличаются друг от друга не речью – рифмованной или нерифмованной; их отличает то, что один говорит о случившемся, другой же о том, что могло бы случиться.

Поэтому в поэзии больше философского, серьезного, чем в истории…». А Константин Паустовский заметил: «Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас – величайший дар, доставшийся нам от поры детства. Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то он поэт или писатель».

Поэзия пробуждает в нас мудреца и ребёнка.

Надеюсь, моя книга стихотворений не будет исключением.

Сергей Цветков

Жизнь со смертью визави

«С раскрытой книгой дотемна»

С раскрытой книгой дотемна…

Зимой так трудно у окна

порой понять, который век

кружит над миром мокрый снег,

горит фонарь, гудят авто,

и жизнь со смертью визави,

и на твои слова любви

не отзывается никто.

Зимой у тёмного окна

с раскрытой книгой ты стоишь,

и сам себе ты говоришь,

что одиночества вина

страшней продажного стиха

и первородного греха,

что ты не в силах отгадать

хоть каплю смысла этих мук,

что счастье в прожитых годах

склевало время, как индюк,

что бесконечен мокрый снег,

что нет ни твари, ни Творца,

а есть усталый человек,

и есть бессмыслица конца…

И возле тёмного окна

ты закрываешь пухлый том

и натираешь докрасна

глаза о темень за окном,

стараясь лучше рассмотреть

судьбу, у бездны на краю,

но снова видишь только твердь

земную и небесную,

фонарь и мокрую пургу,

следы от галок на снегу, —

как клинопись вспорхнувшей жизни…

Блудный сын

Приблизился, дрожа… Полдюжины овец

теснясь, таращатся бессмысленно-любовно.

Из очага льнёт дым к ногам, и словно

взбесился пёс от радости. Отец

чуть щурится, застыв в дверях безмолвно.

Молчит и он – вернувшийся беглец.