Пожелтели газоны

Где ни болей, ни прочей смертной херни,

Хоть смотри, не смотри, глаза отверни.

Так что к чёрту – привит, не привит, лопух

На дорожку нагло выбросил лист

И в любую погоду кайфует за двух,

Грязен – чёрт с ним, и чёрт с ним – чист.

Просто выдох и выдох без вдоха,

Есть как есть – это разве плохо

В теле времени потеряться вместе

И в дразнилке смешной в тили-тесте.

«Помер Максим…»

Помер Максим,

Условный рефлекс укрепя.

Ну, мне таоистские бессмертные давно понятнее максимов.

Насколько я даос,

А насколько человек морального кодекса?

Ать-два левой.

Свиная кожа остаётся.

Я верю,

Верю

В нити основы линий жизни

И в танцующий между ними уток.

И никакой позолоты.

«Пока мы их помним, они есть…»

Пока мы их помним, они есть

Для нас.

Для себя они есть,

Пока они помнят.

Были.

Помнили.

Когда жизнь

Линией,

Помни.

КУПЕЛЬ

Воду для ванночки грели на керосинке

Куйбышев был Самарой только в кругу друзей

Круг был еврейским но и не только

Страна Россия типа ЭсЭсЭсЭр

Наверно дитя плескало воду на кухне на пол

Оно же смеялось родная стихия вода

Мокро тепло вода и любовь шлёпай

И смейся беззубо ты шлёп и вода шлёп на пол

И улыбаются все шесть лет как прошла война

«Читаю стихотворение…»

Читаю стихотворение

И слово «искр»

(не вылетает больше искр)

Не читаю, а читаю «гимнастёрку» (кого? чего?),

И уже вижу только одно —

Кровавую кучу изуродованных гимнастёрок,

Из которых мы и я будем извлекать всё,

От ткани которых мы будем отделять все.

Мама рассказывала, их – классы и школы

Посылали на фабрику делать это.

Бывшая эта фабрика стояла в квартале от еврейского кладбища,

когда мы хоронили папу.

А теперь вижу деревья и много зелени на кладбище.

Это тоже рефрейминг.