Нулевые дети. Рассказы

Взяла, раскурила, закашлялась. Но и правда отвлекло.

– У тебя перья, зая.

Испугалась, попыталась посмотреть за спину – неужели выпустила?

Но тело протянуло синевато-серую руку к волосам. Отшатнулась, но недалеко. Рука сняла что-то с головы.

– Зачем я здесь? – потрогала то, что держало ногу, – ржавую велосипедную цепь.

Тело теребило в пальцах длинное белое перо и задумчиво пускало дым вверх. Дым закручивался и расползался вдоль подоконника.

– Как те сказать. Сначала мать думала, что с тебя можно чего продать.

Потом – что ты мне понравишься. Ну типа как баба.

– Не нравлюсь? – снова прохрипела.

– Да ты ничё, не очкуй. Только на хрена мне баба, если есть ширево?

Майну трясло. Боль расплывалась и с ног уже перекинулась на спину. Она согнулась и обхватила колени.

– Что со мной? – проскулила.

– Ломка. Тебе мать мой герыч колола. По чуть-чуть. Но тебе хватило.

– Зачем?

– Да хер её знает. Она у меня немного того, с прибабахом, знаешь. Хотел бы я, чтобы она была нормальная, а меня никогда не ломало.

– Одно выбери.

Майна легла на бок и свернулась клубком, терпеть было невозможно. Она приготовилась умереть и вернуться домой. И пусть на прощание один наркоман выберет своё желание.

– Чё ты там бормочешь?

– Выбери одно желание, сожги перо. Исполнится.

Присвистнул.

– Может, ты мне глючишься? То-то мне не так херовастенько, как обычно.

– Проверь.

Огонёк проскочил по водянистым глазам наркомана. Майна с натугой села и прикрылась одной из тряпок – красной, как ярость.

Прижалась к батарее: спину теперь жгло, но ветер из рамы холодил кожу, а изнутри поднимался тяжёлый, тягучий мороз ломки.

– Как тебя звать-то? – спросило тело.

– Майна. Так какое желание?

– Заковыристое имя. Есть у меня одна мыслишка.

Оно встало. Оголились колени в дырках спортивных штанов. Тело скинуло с батареи цепь, которая тянулась к его лодыжке, и поплелось прочь из комнаты. Тревога пробилась к Майне сквозь пелену наркотической жажды. Что он задумал? Озвученные желания были неплохи, потому она открыла секрет.

Да и что этот обрубок человека мог натворить? Но одно дело, когда он прикован к батарее, и совсем другое, когда он делает вид, что прикован.

Издалека донеслись журчание и незатейливый посвист.

В комнате, освещённой бледным декабрьским солнцем, кроме кучи тряпья, стояли только давно никому не нужные книжные шкафы. Книги покрылись пылью так, что нельзя было разобрать даже цвет корешков.