Четвёртая стража

Любви ночное время, святая блажь огня

свечи в огромном доме, где кто-то ждет меня,

прислушиваясь к ветру и не смыкая век.

И ожиданье длится едва не целый век.

Ночное время сказок, навыдуманных мной.

Несчастен королевич, но сам тому виной.

«Кручина беспричинна! – твердит ему король.-

Еще стрела и лебедь свою сыграют роль».

Ночное время сада, когда в его глуши

внезапно обретаешь спокойствие души,

когда печаль разлуки уже не так остра…

И тянет горьким дымом садового костра.

Триолет

Да будет нам, любовь моя,

всегда светло, тревожно, гулко

пред этой гранью бытия.

Да будет нам, любовь моя,

небес жемчужная струя,

вино и поздняя прогулка.

Да будет нам, любовь моя,

всегда светло, тревожно, гулко…

«Щурится небо…»

Щурится небо

в резные пробелы гремучей, как жесть, повилики,

столик к вечернему чаю с вишнёвой наливкой уже не накроем

в тихой беседке под яблоней дряхлой, развесистой – ах, поелику

некому больше негромко беседовать с нами… Летошним кроем

осень сады обмеряет раздетые, сонно сажает на нитку

крупные бусы оранжевых ягод шиповника, нижет монисто.

День начинаем с изгнанья соседских вздорных гусей за калитку

прочь из малинника, – так из пространных суждений мониста

гонишь всегда хворостиною зыбкую двойственность сада и духа

тленья, что сладко витает над россыпью сморщенных яблок,

чтобы коллизию эту, простую по сути, негромко и сухо

откомментировал здешний, как поздний Спиноза рассеянный, зяблик.

Вот и стареем, – не по календарным прикидкам, а просто де-факто:

время обрюзгшее ходит к нам в гости, предпочитая под выходные

вести нам сообщать нелицеприятные про измененья ландшафта

кожи в подглазьях, падение стен крепостных, с которых недавно зубные

звонкие звуки трубили Роландом.

делая наше присутствие рядом с ними терпимым, но бесполезным,

как запасники для всего, что когда-то стояло у школы на пьедестале,

нам представляясь мраморным, бронзовым или хотя бы железным.