Домик окнами в сад. Повести и рассказы

Тихой, но очень гордой была баба Тоня!

Старое сельское кладбище напротив отремонтированной и вновь открытой церкви, спряталось за забором из пожелтевших, ноздреватых от времени каменных плит, и казалось уютным, тихим и милым. Не слышались картавые перебранки грачей, заполошного стрекотания сорок, лишь скромно перешёптывались над могилами разных годов и эпох густые кроны клёнов, дубов и лип, посаженных, видимо, ещё в царствование последнего русского императора. Лишь лёгкие запах прели и густой – крапивы, к которым странным образом примешивался запах краски от недавно подновлённых, где-то, оград и надмогильных обелисков.

Отец молчал, осторожно шагая между рядов крестов и памятников, к могиле бабушки. Молчал и Марков, с сопением таща большой венок с трогательной надписью, выведенной каллиграфическим почерком на ленточке из чёрной фольги с золотистым обрамлением.

Бабушкина могила выделялась на фоне остальных своей добротностью и непохожестью на другие: гробница из мраморной крошки, памятник в виде печального ангела, сидящего на пьедестале, склонившего кудрявую головку и опустившего крылья, с православным крестом в руках – из настоящего мрамора.

А в пьедестал вделана бабушкина фотография – она на ней, куда как моложе нынешнего Маркова… Но уже вдова погибшего на войне солдата – его деда. Взгляд скорбный, полный безысходного горя… Губы плотно сжаты, а на лице – ещё ни одной морщинки. Именно такую фотографию пожелал видеть над могилой отец.

Марков аккуратно положил венок на гробницу, поднял глаза на фотографию и не удержался – тихо заплакал, отвернувшись от отца, который тактично старался не замечать слёз сына.

Он даже вышел за могильную ограду, закурил и произнёс, в который раз, стоя спиной:

– Я не стал тут всё плиткой выкладывать. Для себя место оставил. Когда лягу здесь – ты уж сам смотри, что и как обустроить. Только памятника не надо – крест поставь, и хорош!

– Живи, пап! – сквозь горловой спазм и стиснутые зубы процедил Марков.

Долгая прямая улица, на которой, в самом её конце стоял бабушкин дом, по-старому именовалась Дунай, а жители её – «дунаями».

По дороге, отсыпанной крупным щебнем, машина катила осторожно, с деликатным шуршанием, но, всё равно – плотный, непроглядный шлейф меловой пыли оставался за ней, нехотя оседая. Стоящие по обеим сторонам дома, почти все были брошены, хотя ещё добротны и ветшали, покорно, и скорбно. Палисадники возле их незрячих окон заросли никем не контролируемой сиренью, бузиной и бурьяном.