Народный артист, сошедший с ума от любви к себе

Я умоляю его сделать еще два. Он делает и все вокруг исчезает. Где я был? Где гуляет мой мозг? А где хочет! Это обычная жизнь писателя! Бег за собственным мозгом!

…Господи! Ну почему мы так долго живем, как идиоты! Не получив ответа, лечу куда-то вниз… Постепенно становится тепло и солнечно. Что это значит? Где я?

…Средиземное море. Голубое, зеленое, теплое! А вот и пляж! Песок белый, мельчайший! По нему с трудом ходят старики европейцы, пенсионеры. Они смеются и пьют легкое вино и ледяное пиво.

Своих страшных, обвисших тел совершенно не стесняются. Они объездили весь мир и видели все, что украшает его. Мне горько, обидно, но за них радостно! Я улетаю! В полете плачу! Я делаю сравненья и плачу!

…Манхеттен! Отель « Бархатная кожа»! Год не ясен: пятидесятый, шестидесятый, тридцатый… Великолепный зал ресторана! Поют молодая Джо Стаффорд, и Перри Комо! Поют знаменитую песенку Винсента Юманса « Чай для двоих!». Успех сумасшедший! Зал ревет! Я, естественно, в оркестре. Я играю на саксофоне, который всегда ненавидел, а сейчас люблю.

Я счастлив! Вдруг все переворачивается! Все летит кувырком! Я в другом ресторане! В Чикаго! Я молод, красив, строен! Я танцую буги- вуги с гибкой, стремительной, легкой как пушинка, Ритой Хейворт! Мы танцуем яростно, с восторгом! Пот летит с нас дождем! Я не хочу просыпаться! Не хочу!!!

Прощание с добрыми духами

…Строжайшая диета! Какая мерзость! За что? Ну, диабет… Ну и что? Даже бутылку вина выпить нельзя? Нельзя! Тьфу! А пошли вы все к чёрту!

…Нет ситуации более приятной, чем та, обаятельнейшая, когда ты сидишь зимой в мороз на тёплой кухне, с чашкой горячего чая, а в туалете, кто-то из домочадцев, тихонько, деликатно, шуршит бумажкой… Ну вот зачем ты написал эти возмутительные глупости?! А просто из ненависти к себе… Редактор какой-то, свинья… Не отвечает… Ну а чего ты ждал?! Почему волновался как мальчик и два месяца не подходил к пьесе? Уже, наверное, дописал бы…

Ну ладно, пора забыть всё это… Навсегда!

Сейчас я, дрожа от холода, (29!) стою у Никитских Ворот, у заснеженного, чёрного памятника Тимирязеву… И на виду у редких прохожих, оглушённых морозом, бредущих как во сне, пью портвейн из пластмассовой бутылки с розовощёким, весёлым младенцем на этикетке… Маскируюсь… Менты озверели… Схватят, заключат в кутузку…

…Ну, осталось пол бутылки.

Прячу её в карман шубы, и быстро иду по бульвару к Пушкинской площади.