Нам было по девятнадцать

– Уходите! – кричит нам Мусса. Ему уже не уйти: воронка, где он залег с пулеметами, окружена со всех сторон. Фашисты не стреляют, они хотят взять его живым.

– Рус, здавайс! – кричат они и ползут к воронке. Их становится там не меньше двух десятков.

– Я не рус, я татарин! – кричит Мусса.

Взрыв мощной гранаты сотрясает воздух. Умирая, Мусса в последний раз мстит фашистам.

Я думаю о том, что такой, как Мусса Шарипов, научил меня сегодня главному, быть бесстрашным в бою.

***

Я выжил в этих жестоких боях, хотя и был изувечен.

Я живу, дышу, радуюсь солнцу. И я никогда не забываю своего друга Муссу. Это ему и другим таким, как он, героям воздвигнут ныне величественный памятник на Зайцевой Горе: солдат из камня смотрит на прекрасную русскую землю.

Дед Андриан

Комиссар дивизии разыскал лошадь. В повозку положили соломы, на солому тяжелораненых. Старичок из местных крестьян подъехал. Представился:

– Дед Андриан. Позвольте, я повезу раненых? – попросил старичок. Он обращался не к кому-то в отдельности, а непосредственно, ко всем «военным».

Комиссар смерил старичка испытующим взглядом: «Поди, за семьдесят тебе, а собрался как молодец, толково, и тепло, и легко, хоть в разъезде, хоть в работе». Уверенно ответил:

– Ко времени. Спасибо, дедушка. Выручай.

– Затем и приехал. Куда везти прикажите?

– В санбат надо бы.

– Что такое «санбат?»

– Санитарный батальон.

– Вроде госпиталя, значит?

– Вроде. А найдешь его?

– В Доброе-то? На всю округу село известное.

Как пять пальцев знаю. Не сомневайтесь, найду. Доброе-то оно и есть доброе, если там жизнь возвращают раненым. Только и в той деревне теперь полным – полнехонько нашего брата.

– Ничего не поделаешь. Пусть еще потеснятся. Другого выхода у нас нет. Вот в твое распоряжение, отец, тяжело раненые, у которых для ходьбы сил не осталось.

– Понимаем. А может все-таки в Хавки отвезти? Там тоже полным-полно нашего брата – в бинтах.

– В Доброе!

Две телеги проезжали через какие-то деревни, неизвестные раненым.

Только одну запомнил политрук Иван Грунин: стоит на горе, посреди речушка течет.

Раненых в деревнях полно. Дома, сараи, погреба забиты ими. Встречая и провожая взглядом раненых, никто не разевает рта от удивления. Привыкли.

Вечерело, холод спускался на талую землю, когда добрались до места. Госпиталь это или только санбат – не понять Грунину. Он измучился окончательно. И день ему показался бесконечно долгим. Иван Петрович ослаб.