Иначе

В то время как другие врачи в отделении позволяли себе чашку чая или выходили во двор, чтобы надышаться там сигаретным дымом, а после укрыться в нём же от знакомых глаз, предаваясь грусти, разглядывать оттянутые коленки стареньких, не помнящих утюга, брюк; он устраивал увлекательные палатные лекции, которые настолько полюбились его подопечным, что они, как и он сам, имели при себе лист бумаги и ручку: он, чтобы схематично изобразить больному его болезнь, они, чтобы успеть записать очередное крылатое выражение медицинского характера.

Можайский ставил стул посреди палаты, так чтобы можно было охватить взглядом все четыре койки, и беседовал, сначала про общее: «Как провели ночь?», «Как дела с аппетитом?» «Нормально ли переносите назначенные процедуры?», затем обращался к каждому отдельно, осматривал, объяснял медицинские моменты. Пациенты привыкли, что основная работа хирурга происходит в операционной, перевязочной и ординаторской; зачастую, чтобы запомнить лицо оперировавшего доктора им приходилось обращаться к фотографиям в разделе «специалисты» на сайте лечебного учреждения. С Иваном Александровичем всё было иначе: пациенты его знали, а он знал их. После двух-трёх дней, проведённых в обществе врача, который делился своими знаниями, был откровенным и неслучайным, люди выучивались чувствовать сверх своего страдания – теперь их беспокоило состояние соседа по палате, санитарочка и раздатчица не помогали им более должного, а медсестра виделась обычной женщиной, с кожей тусклого цвета, обвисшей на лице раньше положенного для этого признака старения возраста; больничное одиночество сменялось соревнованием за скорейшее выздоровление, им хотелось стать проще, полезнее – для него, показать своим примером умение быть благодарными за уставшие глаза, за надёжные руки и вовремя поданный носовой платок, который, кстати, Иван Александрович, будучи эмпатом, всегда носил в кармане халата: сопереживание увлажняет глаза обоим переживающим.

Итак, наскоро позавтракав, Иван вышел из дома, и даже ударившая ему в лицо чистая по-весеннему зелень и столь редкая для городского воздуха прозрачность не травили ему душу, их зов не был замечен им.

В своих думах он выстраивал предложения, стараясь сделать их короткими и обрывистыми. «На случай очередного отказа укрепиться с большею твёрдостью в своей позиции», – внушал он себе.

Костров был человеком в возрасте, хирургом в генах – авторитарной личностью.