Хроники света

Она уже в пути – за тем большим холмом, где волны в золотом пшеничном поле, и льётся август сладким молоком, но кто из нас тогда подумать мог, что он не навсегда нам был позволен?

Люби его, люби, пока смолист, ревнив, пронзителен, как крик последней птицы; пока его лирический мотив, громады лучших чувств в тебе открыв, ещё звучит, но вновь не повторится.

Глаза-моря

Глаза-моря, совсем не как мои, виски пшеничны – лета янтари, и сами будто посланы оттуда, откуда происходят октябри.

На грудь кладут мне маленькое чудо и шепчет ангел: «Только береги!» Я слышу, как он вылетел в окно, и знаю – слишком много мне дано, чтоб продолжать не верить в мирозданье.

И дальше нить прядёт веретено, а мне, на сей земле обетованной, на целый век вперёд всё прощено.

Качались люльки, снег в окне блестел, и каждый так по-разному взрослел, что мнилось, будто разные эпохи гостили в доме – том, что не старел. И каждый в этой дивной суматохе по-разному счастливым быть умел.

Весь новый мир в сапфировых глазах, но что они, такая бирюза? Да в них же сотни солнц в мои потёмки!

Лишь в памяти – крыло, окно, гроза, и те слова, что ангел мне сказал, назвал места, где подстелить соломки.

В  макушке лета

Большая жатва, Макошье, июль… С корзинами в малиновом раю мы ловим красоту в слова и в руки, а сверху льют на нас такие звуки, что мы, земную сбросив чешую, стоим, как стебли – блеклы и упруги.

И вновь даёмся диву – для чего течёт по нашим венам волшебство, а ночь, как брют, игристый и прохладный, в макушке лета дремлет виноградной, и сами мы – живое вещество, течём по венам жизни безвозвратно.

Но даже тот, кто вечно был один среди пророчеств, горя и руин, найдет себя в другом, чужом, но тёплом. И будут зеркалами отражать друг друга – два небесных чертежа, принявшие земной, телесный облик.

В реке затих лиловый небосвод. О том, что в мире всё наоборот, нам ведают её живые камни, и всё вокруг святому равноправно, где каждый миг к свободе нас ведёт, а ты и есть – свой гений и наставник, и путь, и сердце, и морской прилив.

Душа в тебе покоя заслужив, становится почти девятилетней. И это воплощение души струится, но закончиться спешит, затем, чтоб наконец-то стать последним.

Мы точно одни из них

Ночь расправляет свой шёлковый палантин, на пол роняет залитое светом блюдце. Где-то внизу разбиваются, расстаются сотни по миру разбросанных половин.

Ночь собирает осколки.