Гражданка дальше ручья

Подбитый братом глаз не закрывался.

– Да фто же это такое. Перех фамой фвадьбой! – разорялся Добробаба.

Ему досталось поменьше, зато муки попранной гордости терзали его куда сильней.

– Выйди и скажи им об этом, – цинично предложила Борькина пассия. – Или спрячься.

Добробаба схватился за голову.

– Где спрятаться? Он везде нас найдёт.

Тогда я сказал:

– У Кактуса в Бернгардовке! Знаешь Кактуса? Я туда сейчас еду.

– Бефда? Фалеко! Гофится, – прохрипел Борька и кинулся одеваться.

Индейцы в моей голове затанцевали вокруг костра и запели похоронную песню.

– Что бы такого одеть? – задумчиво спросила Добробабова баба.

Я оглядел её от лаковых туфлей на каблуке до взбитой пряди на причёске. Поморщился. Вспомнил, как она недавно оглядывала мой внешний вид и решил никого не жалеть – сделал мат сразу тремя конями:

– Всё с себя снять! Надеть резиновые сапоги! Взять с вешалки ватник!

Борькина пассия презрительно фыркнула.

– Быстро, – заорал я. – Быстро как слон чихает. Знаешь, как слон чихает, Бобо?

Бочини не знал.

– Один говорит ящики, второй ящики, третий потащили. Ну-ка вместе. Ящики! Хрящики! Потащили!!!

– Яффики, – пискнул Борька.

Нам удалось выскочить из окна как раз, когда был выломан домофон у двери; та с шумом захлопнулась.

– Скажи Острый Клык, а искать тебя предки не будут? – на всякий случай уточнил я и помог Добробабе подняться с асфальта.

– Нет, – сказал Добробаба, запахивая халат – Ффе на дафе… Вефь день…

Я почувствовал, как клешня моя скалится.

Ну, да, быть Берде. То есть беде… Когда речь заходит о мести, я становлюсь коварен как барракуда. Я становлюсь коварнее, чем любой комсомольский карьерист – и скоро все об этом узнают.

Никто не имеет право меня предавать. А ведь ты предал не только меня, Добробаба… Ты предал идеалы металла, променяв их на бабу в лаковых туфлях. За это и получай. От меня и от всех тех, кого ты всю жизнь обманывал.

Итак, вперёд. Ящики, хрящики, потащили.

Бряк распадается

Пискарёвка погрузилась в темноту.

Голубые бусины фонарей бросали отражение на платформы залитые лужами. Мелькавшие за окном избушки озаряла тёмно-красная, брусничного цвета луна. Приличного народу в электричке не наблюдалось. Те, кто сидел здесь, либо ездили по грибы, либо проживали непосредственно в самой электричке.

Борькина пассия откровенно скучала, набросив поверх себя ватник. Она курила, никого не стесняясь, а пепел бросала в резиновый сапог.