Гражданка дальше ручья

А Каля, запихав в батискаф «вишенку», грозно насупилась:

– Семён Щипачёв. Песня о пионерском галстуке, – сказала она неожиданным басом.

На слове «Щипачёв» из меня попёрло.

Теперь я шуршал не только стареньким зонтиком, а всем, чем можно было шуршать. Совершенно, так сказать, рефлекторно. Шушукал будто полиэтиленовый. И, как уже говорилось, пёр на свет прожектора. В свете прожектора, меня увидели все, включая тех, кто покупал в буфете булочки.

– Перенесите фонарь! – орали помертвевшие пионервожатые.

Прожектором управляли с другого конца столовой. Союзные республики в ужасе замерли в драматических позах. А я ничего не мог с собой поделать. Бегал за прожектором и уже не шуршал, а отчаянно скрежетал; резко, противно, с отзвуками мела по сухой доске…

Потом, согласно наспех придуманной задумке Кали о создании спецэффектов на сцене повалил едкий дым. Куча пластмассовых линеек была наполовину опалена. Каля отчаянно махала. Нужно было прекращать петь. Иначе произойдёт катастрофа.

Тут мне преградил дорогу автомат с пионерскими галстуками.

Не знаю, как старшие умудрились соорудить это чудовище за два дня, но аппарат внушал ужас.

Что мне оставалось делать? На этом жизнеутверждающем фоне я взял, да и спел про старенький зонтик.

Жаль, что не до конца.

Это всё из-за вашего Шипачёва…

Праздничный плакат смялся и покатился в мусорное ведро. Кто-то задрапировал сцену серым и посыпал воздух мурашками. Как на песочное печенье сыплют орешки. Всё умерло за секунду, будто телевизор из розетки выдернули.

А зал? Зал по-прежнему ревел от восторга.

Зачем понадобилось прерывать такой хороший концерт, – рассерженно думал я, – по какому, спрашивается, поводу?

Поводом было то, что наша новая директриса приподнялась и нахмурила брови. Я подумал, она собирается произнести тост. Я решил помочь, но, от волнения изо рта моего посыпался мыч и несвязные прилагательные.

– Что за цирк?

Я перестал мычать:

– Извините. Уж не знаю. Перепутал выходы.

Старенький галстук и пионерский зонтик… как сейчас помню…

– Я не про это, – процедила директриса сквозь губы.

Я замолчал.

Помогла алгебраичка Цыца.

– Боря, ну как же ты мог? Как ты мог? Ты же вышел вместо блокадника. Разве ты не видел, Боря? Разве ты не видел, как мы машем тебе из-за кулис?

Видел ли я, как они мне машут из-за кулис? Да я вообще ничего не видел.

– Боря!

Я показал Цыце язык. Но не из вредности, а от презрения.