Стать дельфином

Папа проявил сознательность и, скрепя сердце, смирился.

Поэтому Арман повезло так крупно, как не везло большинству ее ровесников – каждый год ее вывозили «на во?ды».

И потому она рано узнала, как овевает морской ветерок лицо, когда ты стоишь на носу прогулочного катера, просунув голову между деревянными ограждениями. В ее детской памяти слой за слоем откладывались солнечные блики на море; тела родителей, задремавших в обнимку на циновке – загорелая, как какао бобы, мама и никогда не загоравший папа с белоснежной кожей, покрывающейся под воздействием ультрафиолета немыслимым количеством канапушек и красными пятнами ожогов; радужное разноцветье плетеной соломенной шляпы; складные пластиковые стаканчики на мраморном парапете местного фонтанчика над кавказским минеральным источником; пронзительные крики лотошниц, разносящих по пляжу горячую, умопомрачительно вкусно пахнущую посоленную кукурузу в початках; солоновато-сладкий запах кожи после купания и загорания; скользкую прохладу погибших медуз, выброшенных штормом на пляж; дырка, проделанная маленьким крабом в резиновой купальной шапочке при попытке обрести свободу; разбитая вдребезги коленка (кажется, правая, да, до сих пор шрам остался) как результат крайнего способа самоутверждения: во время одного из неизбежных приступов ранне-возрастного негативизма, Арман положила резиновый круг для купания на землю, сама встала в центр и пошла; сочный переспелый помидор на указательном пальце после того, как Арман, проигнорировав предупредительные возгласы мамы, засунула-таки свой указательный пальчик в цветок шиповника, чтобы расправить его и понюхать самую сердцевину – там, где щекочутся нежные тычинки, – и была за это наказана ужаленьем разъяренной столь грубым вторжением в свою вотчину красивой пчелы с ярко-полосатым брюшком; ароматы местного дендрария: магнолия, жасмин, кипарис, самшит; острый свеже-кислый запах крапивы и лопуха вдоль тропинки от летнего домика, который снимала их семья, до пляжа; огромные белоснежные лайнеры на пристани и будоражащие крики чаек, кружащиеся гигантскими белыми конфетти над водой, людьми, камнями и скамейками на набережной.

Все это нельзя перечислять никак иначе, чем одним предложением, и память Арман могла бы продолжать до бесконечности этот удивительный аудио-видео-ольфакторо-тактильный ряд воспоминаний, ассоциаций и видений. Она была очень счастливым человеком, потому что обладала бесценным сокровищем – Памятью Детства на Море.