О том, как ты была всегда

Разве что младший – смотрел с опаскою,

более смуглый и как бы напуганный,

а средний казался бойчее прочих

и больше с людьми любил разговаривать.

Они не всегда появлялись по трое,

чаще – вдвоём и поодиночке,

молчали, здоровались, не улыбались,

стояли возле, садились рядышком.

А однажды в гости пришёл человек

с красным лицом и в зелёной кофте,

протянул широкую сильную руку

и тихо представился: «Я отец».

В утлой комнатке без обоев…

В утлой комнатке без обоев

и без мебели – тишь да тьма,

и, наверное, здесь с тобою

мы должны бы сойти с ума,

выражениями простыми

разминая тоску свою,

подбирая иное имя

одиночеству на краю.

Как об этом страдал Овидий,

как он высказал, сколько мог,

вместо целого Рима видя

ойкумены песчаный клок.

Ни про грудь, что ласкал он в полдень,

ни про то, как бедро крепко,

а он просто молчит и ходит

и поныне, и далеко.

И мы целимся, где он скрылся,

исподлобья в тугой простор,

а над нами вовсю забылся

в дикой зелени птичий хор.

Дальнобойному гулу вторя,

видим дремлющего певца

и широкое поле моря,

где изгнанию нет конца.

И что психу – уколы в вены,

а утопленнику – вода,

раздвигаются злые стены,

расступаются в никуда.

Не за «р» с её рапсодией…

Не за «р» с её рапсодией

прописной я всё снесу,

в обречённом слове «Родина»

заблудившись как в лесу,

не за зелень громогласную

и чумную белизну

буду что-то сметь напрасно я

и испытывать вину:

просто, даже если под руки

уведут и праздник – весь,

остаются люди всё-таки,

остаются прямо здесь.

Не смотри, что азиатчина

из земли, чья смерть добра,

воскресая в будни, вскладчину

продирается с утра —

закипит забота ранняя,

и, как ни были бы злы,

будут выстроены здания —

судьбы, стены и углы.

И средь спеха колыбельного,

о паях своих трубя,

позывное слово дельное

сберегут и для тебя,

а за слово это, станется,

ты развеешься вдали —

и вослед тебе потянется

пуповина из земли.

Я зашёл к человеку, встал в дверях…

Я зашёл к человеку, встал в дверях —

человек ходил на своих бровях;

смотря, как он бегает по стене,

как он тихо горит, сидит во мне,

как по крику «фас» он встаёт во фрунт,

показав язык свой, я понял тут,

что всё это был я и что враньё —

всё безумье крохотное моё.

Я размял в ладони дневной цветок.