Дар/Gift

– Я уволен? – спросил вроде бы спокойно и насмешливо, но чуть яростно. Вот что это было, не сарказм. Скрываемая, хорошо контролируемая, но от этого только еще более страшная, ярость.

– Пока не знаю. Пойдем, поговорим. – И мы вышли на улицу. Идем под ярким, нежарким, но согревающем весеннем солнцем. По каменным, уложенным еще столетия назад булыжным улочкам. Мимо заросших, чуть нависающих, но не мешающих проходить под ними, охраняющих в жару людей, кустами, за которыми почти не видно домов.

– Почему ты не сказал, что сидел, при приеме на работу? – спросила я мирно, спокойным тоном.

– А вы бы приняли? – как будто устало, тоже спокойно и чуть насмешливо (скорее над собой) ответил он. Вопросом на вопрос, но в нем был и вопрос и ответ одновременно.

Я задумалась. Мысль быстра. Прошла, наверное, даже не минута, меньше. Он работает уже больше полугода. Всегда вежлив. Чаевые не клянчит. Знает весь ассортимент и всегда поможет в выборе. Люди с аллергиями и особенностями в предпочтениях еды идут с заказами к нему.

Сейчас – да, приняла бы. Зная УЖЕ как он работает. Тогда – не знаю.

– Не знаю, – отвечаю я, – ведь ты не дал мне выбрать, узнать.

Он удивлен моему ответу. Что он ожидал? Твердое – нет?

– Я уволен? – спрашивает. А я все еще думаю. Ведь и правда: интересно, приняла бы я его тогда на работу? А если вот сейчас пришел бы такой же?

– А за что тебя посадили? – вот что я бы спросила, и сейчас я решила спросить именно это. – Только скажи правду, пожалуйста, я проверю.

Он как-то сник, ссутулился.

Вздохнул и, в то же время, расслабился. Вопрос был для него абсолютно неожиданным. И он почему-то ответил как бы в сторону, не мне.

– Я обворовал соседа. Яблоки. Обтряс яблоню. Мне было 13, – отрывистый, быстрый ответ. Слышать это было так странно. Так нелогично…

– Но подожди, в детстве все это делают, как так? – спросила я, облазившая в детстве не один огород в поселке, куда приезжала на каникулы к моей бабушке.

– А меня поймали. И сосед был очень принципиальный, – с кривой полуулыбкой ответил парень.

– И теперь у тебя на всю жизнь судимость? – удивленно, даже, скорее, ошарашенно спрашиваю я.

– Да. Но через три года ее уберут в архив, если больше ничего не натворю,– и он низко опустил голову, – Я хотел пойти учиться, но в институт не взяли. Сказали, приходи как будешь чист.

– А в какой? – спрашиваю.

– Я хочу быть скульптором, – и голова поднялась, и взгляд стал чистым, восторженным, без боли и злости…

Я иду и думаю.