Силуэты

Как братики. Дал хлеба краюху, картошки и сказал: иди в Киев. Город большой, там не пропадешь. Благословил меня.

Шла она две недели. По дорогам, через села, еда закончилась, побираться стала. Но особо никто не давал, везде люди пухли от голода. Ела листья, корешки, веточки от деревьев жевала. Как дошла до Киева, упала на окраине, сил не было. Так и лежала, пока собаки не прогнали. Пошла дальше, до вокзала дошла, а там церквушка. Народу много было, она села среди них. Хотела помолиться, лечь и умереть. Люди пожалели, дали еды.

Тётенька какая-то спросила, откуда она и куда идет. Она сказала, что некуда идти. И та тётенька сказала, что ей жалко ее, и она возьмет ее к себе, будет у нее кров над головой и еда. А как поправится, так и к делу ее пристроит.

– Так я попала к мамаше. Она специально ходила на вокзал, по церквам, искала таких как я. Бездомных, голодных. Што ж, отмыла она меня, кормить стала. Документ мой сразу забрала, без документа я вообще никто стала. Женька просто. Ну а потом пристроила, как и говорила.

Когда я поправилась. Пристроила на Яму. И пикнуть я уже не могла, ничего не могла. Как узнала, што делать надо, што с мужиками спать, обомлела я. Дурно стало. Непорченая я была. В церкву ходила. А их много таких, как мамаша. Они на этом гроши имеют. Документ забирают, бывает запирают, не кормят, пока не сломится девка. А как сломится, она готова идти по рукам, тогда на ней можно зарабатывать. Вот и я так попала.

Иногда я думаю, может сдохнуть тогда надо было, может не идти с мамашей? Может в этом мой грех, што пошла тогда?.

.

Грустно мне было, я не знал, что сказать, я только слушал и наливал вино, да и сказать было нечего, и сделать ничего нельзя было. Вода текла под ногами, в голове плескался хмель, голос ее журчал, приливая к сознанию и отливая от него. Да, голос у нее был красивый, я сразу этого не сказал, и то, как она произносила свою речь, тоже звучало красиво, немного наивно, но в то же время твердо, иногда с апломбом, как у ребенка, который настаивает на своем.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Девятнадцать уже. Взрослая я. А толку што? Порченая. Не нужная никому.

– Не говори так.

– А то што?

– Ничего. Просто не надо. Нехорошо от этого.

– Ладно. Как скажете. А вам-то сколько?

– Наверное, как бате твоему. Под сороковник уже.

Она встала, отряхнулась. Поправила шляпку. На ней была та же одежда, что и в прошлый раз.

– Пора мне. Пойду.