Саномания

Только занятой он нынче, да и я вот к тебе по разговору серьезному, по – мужскому, можно с тобой поплыву?

– А что ж не можно-то, валяй! Токмо знашь, плават говно в проруби, а мы морские – ходим! Залязай в лодку-то, баушка не потерят, коль мы допоздна? Мужски дела, они быват долгими, якорь тебе в штанину!

– Не, деда, не потерят, я с тобой, я отпросился…

– Ну, тогда садись на корму.

И мы потихоньку пошли…

На озере была тишь, полный штиль, как говорит Илья. Он втыкал тычку в дно озера и мощно ею отталкивался, лодочка плавно шла, рассекая тихую гладь водицы, попадавшие на пути кувшинки и распустившиеся лилии.

– Ну, что за дело, у тебя ко мне, Сано?– нарушил молчание дед Илья.

– Как-то по осени, деда, тут же на озере, ты рассказывал мне про войну, как чудесным образом море спасло тебя от верной гибели. И о любимой своей Лизавете сказывал, мы тогда даже о ней песню пели,– и я запел на все тихое озеро,– Ты ждешь Лизавета, от друга привета…

– Сано, как – то ты из далека все, якорь нам поперек дышла! Ты говори напрямую, чаво хошь-то?

– У нас с другом Колькой возник совсем уж взрослый вопрос – о любви, откуда она берется и куда потом деватся? А может просто, дед Илья, расскажи о том, как ты понял, что вот, пришла любовь…ну…она ж к тебе приходила?

Илья оттолкнулся тычкой в последний раз, руки его опустились расслаблено и он медленно сел на заднюю лавочку лодки.

Не выпуская из руки тычку, которая теперь плыла параллельно лодки, какое-то время сидел и сам себе улыбался, пока наша лодка окончательно не затормозила, уткнувшись носом в камыши. Я уже понимал это состояние взрослых, в такой момент их торопить нельзя. Я терпеливо ждал, и наконец, Илья, не убирая с лица улыбки начал свой рассказ:

– Хорошо, так уж и быть! Хоть и рановато Сано, каки – то вещи тебе слышать, да мне самому приятно, хоть в воспоминаниях, да еще разок сие пережить…

Да… приходила она ко мне однажды, любовь то бишь. Пришла, ага, да и осталась на всю жисть – Слава Богу! Шел тогда 1930 год.

Я заканчивал службу мичманом в боевых частях красной Балтии. Оставалось еще полгодика, но за храбрость и усердие в боевой и политической подготовке был награжден отпуском на Родину количеством пятнадцати суток. Пятеро из которых я уже потратил, добираясь всяким транспортом до родной сторонушки…

Я «мчал» домой на попутной полуторке, стоя на кузове и держась за борт, в клубах пыли, подпрыгивая на каждой кочке проселочной дороги.