Антипоэзия. Стиходелии разных лет

Виктория Ракетовна движется мимо на кончиках наманикюренных пальцев

С трактатом «О формах и объектах», с пакетом прожаренных в масле испанцев

(Эль Греко, Веласкес…) и с тонким намёком на толстые обстоятельства взаимоотношений переводчицы и иностранцев.

Галапагос окружил меня ветвями деревьев, как повитухами.

Да пустёхонько было влагалище – все стихи стали позавчерашними слухами.

Мне хотелось драться с первейшими кобелями, знаться с последними суками,

Мне хотелось «падающего ещё толкни» (ну его на фиг, дескать),

Мне хотелось примитивизма, просто потрахаться, просто потрескать,

Наблюдая, как в «ящике» кровоточащая треска враздрызг обрывает леску.

Зябликами

Брось плесенью покрываться, карликовое солнце в перламутре блюдца!

Брось казаться любовью мне, пара карих глаз под копною русых волос!

Ты же просто мираж, терпкий плод подростковых полюций,

Наркотический вдох, до которого нос мой ещё не дорос.

Ты же просто сомнения червь на крючке в мутноводье событий.

Ты прогнившее семя чернильное, инфертильное для соитий.

Смегма слипающихся очей на заснеженном полустанке ты,

Как же дерзко въезжаешь в чужую столицу на танке ты!

Но и я, готтентот, губошлёп, ротозей,

Как хорош же я, лапчатый гусь, нашпигованный яблоками,

Весь, и в профиль и в фас – Колизей,

Густо обкаканный зябликами!

$20

Всё началось со случайно порванной мною банкноты.

Продолжилось шахматным матом проколотой шины.

Под ногтем саднило, раскалывалась голова.

Телевизор гудел и пытался выбросить содержание экрана на пол.

Фаллический ящер бешено бился в нору, кролик

Судорожно дрожал от страха и от мазохистского удовольствия,

Вызванного близостью смерти.

Наука крутила ус и поводила бровью от таких поведенческих вывертов.

Через проходные дворы – в гастроном.

Через прорехи в сетевых протоколах – на ту сторону добра и зла.

Воскресная виолончель заставит клавиатуру выстукивать коленца.

И – любовница, случайно задушенная боа-констриктором полотенца.

Мальчик невинный, голый, дрожащий, у алтаря.

Жиром сочащийся пастор надвинулся сзади, во имя Отца и Сына…

Чёрно-красным готическим шрифтом блюет пишущая машинка.

И – проститутка, демонстрирующая жезлом проколотую резину.

Сегодня десять табу, из которых сделали жупел,

Пустятся в танец-канкан.