Мусор

«Я её спрашиваю, – жаловалась мама, – ну на что он тебе? Ведь и гает, и гает, а охранять нечего! Нет, говорит, одной страшно, он и тебя, и меня защитит, если что! А как он защитит, когда на цепи короткой?». Кажется, если Саша ничего не путал, это был второй уже пёс, заведённый тёткой, боявшейся одиночества, со смерти мужа – и оба были одинаково брехливые. «Не хуже самой Клавы», – как со смехом завершала свои истории мама.

Через некоторое время он проснулся, не понимая, задремал ли, или так и лежал, потеряв счёт времени.

Чуть погодя осознал, что телевизор не работает и больше никто не храпит, только мерный тихий сап раздаётся за его спиной да тикают часы. За дверью послышался отчётливый свист женского шёпота.

– Ты где, скотина, лазила столько времени?

– Гуляла я!

– Гуляла? Я тебя когда просила прийти?

– Отстань! Некогда было!

– Ах, некогда! Ну простите, товарищ директор!

– Что ты хочешь? – устало. – Иди спать.

– Как же я пойду спать? Я тебя ждала сидела!

– Зачем?

– Потому что ты дочь моя, дурная!

– Сама дурная! Причём тут это?

– А притом! Брат приехал – ты, хамка, встретить его не могла!

– Блин, завтра встречу!

– Так стол накрывали сегодня!

– И что я за этим столом не видела? Как папа нажрался? Или как вы все Первый канал смотрели?

– Да что ж ты за сволочь такая! Ничем тебя не проймешь! Меня тебе не жаль – я больная, у меня сердце, ты знаешь, сижу до поздней ночи, тебя жду, названиваю тебе! Ты б хоть брата пожалела! Ехал так долго, тебя повидать!

– Прям меня?

– Ну, всех нас, мы ж семья его!

– Чё ж тогда раньше не приезжал?

– Ты помолчи лучше! Я тебе сказала: ещё раз так поздно заявишься – я тебя выпорю!

– Я на тебя в службу опеки напишу.

– Пиши! Пускай забирают тебя на хрен, моих сил нет больше!

И, сопровождаемая натужным скрипом половиц, всхлипывая горько, мать ворвалась в комнату и начала разбирать своё спальное место возле отца.

«Этот еще развалился, господи прости», – причитала она шёпотом, раздражённо встряхивая одеялом. Дверь за ней со стуком затворилась, в соседней комнате тоже злобно топали и шуршали.

К Саше вернулось это противное чувство неудобства. Здесь он всегда превращался в неуверенного юношу, совершающего ошибку за ошибкой, подводящего родню, неуместного, каким был, когда ещё жил с ними и спал каждую ночь в этом самом кресле.