Характер-судьба и жизнь-лафа. Часть 2. Бродяга – в своем репертуаре

 – В одном институте…

– Вы обращались к администрации? В комитет комсомола? – мыслит Кирилл Петрович морально. Старыми категориями. Школа прошлой жизни наложила свой отпечаток. Прослеживается из вопросов.

– Зачем? – она спросила безразличным, почти обреченным голосом. Про себя подумала: «Такой он смешной!» Пояснила позицию: – Зачем им наши заботы? Стыдно даже, по-детски – обращаться за помощью. В интимных вопросах нельзя ни на кого полагаться. Недостойно молить о помощи. Взрослая – сама за все отвечаю.

– Вы комсомольцы! – Слова сами вырвались – с пафосом! С давних пор сохраняет убеждение.

Реалии изменившейся жизни не вызвали в сознании сомнения. Пронес по жизни неизменными принципы. Жаль: прекрасные идеи о классовом единстве, дружбе народов не воплотились. Революция привнесла в Россию созидательную силу. Общая культура осталась низкой. Что поделаешь? Произошла духовная деградация. Скудеют материальные ресурсы. Бесхозяйственность. Они играют злую шутку. Отражаются на повседневности. Еще отзовутся! Идеология вела по жизни. Разве от нее враз откажешься?

Даже осознает ее определенную ущербность, несовершенство, безжизненность… Людям нужна идеология. Это моральное руководство. Принцип общежития. Материалистическая религия повседневности. Молодая женщина не прошла через политические испытания, классовые кампании. Руководствуется иным видением. Современная молодежь удивительно практична. До цинизма меркантильна. Еще горда. Самостоятельна. Открещивается от советов. Не принимает менторского руководства.

– Ну чем они помогут? – считает. – Нет чувств, привязанностей… Кто заставит жить вместе?! А общественность… иногда хуже собак! Одно прекрасно делают – выливают помои! Хихикают. Сплетни носят. Стыдно к таким обращаться. Становишься точно такой! Злой, хищной. Подобной другим! Это только моя беда-боль. Ни перед кем не унижусь. Не попрошу о снисхождении, милости.

– Почему вы так превратно понимаете помощь? – удивляется Кирилл Петрович.

– Кто вернет Андрея? – произнесла обреченно.

Растерянна от возмущения, бессилия. В дрожащем голосе слезы.

– Еще любите? – Он себя хочет убедить. Само собой, ясно.

– В том-то и беда, – призналась честно. – Понимаю: недостоин он моей любви. А вот сердцу не прикажешь. Ждет, надеется…

– Он еще может измениться! – произнес сочувственно. Обнадеживает. Успокоительная ложь – жестока. Беспощадна.

– Я в это не верю, – вздохнула она. Миловидное, юное личико в этот момент помрачнело. Глубоко вздохнула.