Рассказы

Когда у нас всё будет не наше и мы вольёмся в мировое сообщество, я напомню ему, Гарду, что немножко помогал.

Может, он бредит? – подумал я. Ничего не пойму. Веснушки на его лице стали синими. Из-под прикрытого века тонким лучиком колет пространство какая-то нечеловеческая мечта. Жена его совсем закрыла глаза. Её массивное лицо выражает возвышенный, умиротворенный и словно бы достигший великого знания покой. Но, быть может, прикрывшись лоскутным одеялом слов, оно просто отдыхает от непрестанной склоки домашних предметов?

– С чего он к России прицепился, мало что ли стран? – кисло спросил я.

– Потому что Россия стоит на пути прогресса. В смысле – поперек, – он ударил ребром ладони по столу. -Господин Гард поведал мне, что план исправления России носит имя Эдмона Дантеса. Дуэль повторяется – пиф-паф! И ведь как её не дырявят – она ещё жива. Только стонет и чего-то мычит. Представь, какой ужас: раненый Пушкин всё еще ползает! Либерал-прогрессистам зла не хватает! Поэтому надо наступать со всех сторон: рынок, социальная психология, система ценностей… Ну, по маленькой! Иной раз пьёшь вот так с хорошим человеком и даже представить жалко, что в скором времени на Руси поговорить будет не с кем.

Зато будет изобилие и свобода телесных чувств. Господин Гард монастырь наш будет реставрировать: хочет стильный дом отдыха зафуговать. В Америке, слыхал, мода на всё подлинное, историческое. Отпуск провести в келье под русскими иконами с хорошей девушкой, а? Ко всенощной дискотеке зовут колокола! Одних налогов повалится в казну миллион долларов, да плюс рабочие места, да развитие инфраструктуры, да наши девки замуж за иностранцев повыскакивают.

Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, его губы вытянулись в линию горизонта. Над горизонтом нос повис как атомная бомба. Я был пьян и подавлен. Я долго ехал на санях своего слуха по кочкам его гнусаво-бодрого голоса; чем дальше ехал, тем страшнее виды открывались. В моём сознании валился невнятный водопадный шум. Туман, пар окутывал мелькающие мысли.

А снаружи моих глаз, на столе, раскинулось послеобеденное поле с голыми косточками. Нож сверкал, и его сверкание имело смысл холодного хохота. Пухлая рука хозяйки, присыпанная гречневой крупой (проделом прожитых лет), чуть вздрагивала под действием сердечной помпы, выказывая машинальное усердие жить. Мне было жаль её, пока она дремала, пока молчала. Я встал, чтобы проститься, но не тут-то было. В коридоре затопали и заголосили гости.