Рассказы

Почти дотронулся до него, но испугался: вдруг это последняя вещь какого-нибудь убитого человека!…Или это её платок? Шаль?!

В холодные вечера она брала с собой накидку и сидела здесь, пока не приедет катер, потом ждала, пока не разойдутся пассажиры… В этом свёртке заметен объём, словно закутали что-то… свят-свят-свят! Огради нас от нечистой силы и людской лютости!

Однако всё кончено. Прошлое вынырнул утопленником из тёмной реки и скрылось. Я отправился обратно – в музей, к старику. До утра бы дожить и убежать отсюда.

Раскаяние – страшная вещь. Невыносимая. И анальгин не поможет. Пуля только если. А старик-то в музее тоже страдает, его тоже прошлое грызёт. Он поймёт меня. Пристанище…

Я дрожал от холода. От меня воскуривался холодный пар. Позвоночник онемел: может, я повредил его, когда скатывался по лестнице? Вполне возможно, но не это меня тревожило, а повреждение личности. В сказочном правдивом зеркале я отразился бы в виде болячки с глазами. Свят-свят-свят! Помоги, исцели!

Ночной город, как прогоревший костёр, искрился редкими фонарями.

И вдруг передо мной оказались два человека: наверно, пара, стоявшая слитно. А теперь они разлепились.

– Подскажите, где краеведческий музей? – обращаюсь к ним.

– Вон там, – парень махнул рукой.

Они захихикали. Влюблённым всё весело.

Наконец я добрёл до музея и постучал в дверь. Там раздалось уже знакомое шарканье и даже послышалось эхо старческого кашля. Потом повернулся ключ в замке, и старик посмотрел мне в глаза.

– Ещё один призрак явился, – проворчал он.

– Это я, – говорю.

– Разницы нет. Я тебе газету отложил. Сегодня вышел последний номер «Ждановской правды». Больше не будет: мистер Гард выкупил. Всё, я спать иду, спасу от вас нет. Только и знают – шастают. Э, да ты никак утопленник?

У дедушки под глазом стоит – как штемпель – чернильное пятно: значит, жена приходила. Понурив голову, он удалился в комнаты.

На столе распласталась газета -нужной статьёй к свету и к моим глазам.

На фотографии, завернутая в клетчатый (тот самый!) плед, стоит она, только в отзывчивую лёгкость её лица добавилась косная известь возраста; её черты отяжелели и чуть размежевались. Но не мне осуждать: я тоже всё плотней материализуюсь и матерею. Главное, это была она, самая родная и мною по невнимательности потерянная.

Газетчик в статье «Последний день любви» написал: «В эту пятницу ждановская русалочка в последний раз спустилась на пристань.