Уля умерла

По выходным, когда я изо всех сил пыталась проспать как можно дольше, парни уже не будили меня, а, радостные от нескольких часов полной свободы, устраивали полный разгром в доме. Рассыпанные мука и сахар, краски, игрушки; съеденные сладости с верхней полки шкафа, разлитая вода и сок, грязные вещи, приоткрытый холодильник, жирный пульт от телевизора…

Я просыпалась сразу хмурая, заранее недовольная. Не успев почистить зубы, рявкала на мальчиков как раненая собака – да вы издеваетесь, это что такое?! И видела, как сникают их лица, исчезают улыбки, набегают тени.

Лучше бы я не вставала, не портила жизнь своим детям, надо контролировать себя, они не при чем, это я неудачница – заливало меня чувство вины. И теперь мои Матюша с Андрюшей останутся без меня. Не будет злой мамаши с её проблемами. Но ведь я не всегда была такой… Надеюсь, они запомнят хорошее.

Каштановые вихры, внимательные голубые глаза, ямочки на щеках. «Мамочка, не плачь», – подошли они ко мне вдвоем пару дней назад, когда я давилась очередными беззвучными слезами, стоя на кухне.

Обвили тонкими теплыми руками с двух сторон, в каждой – по рисунку с сердечками, коряво выведенные буквы М. Это для тебя, мама, только не плачь.

Вспоминаю себя в возрасте Матюши с Андрюшей – когда мне было шесть лет, мир был совсем другого масштаба. Семья – главное. Дом – крепость. Что бы ни случилось за пределами дома, я знала, что у меня есть место, где утешат, поддержат. Место, где можно забраться к маме или папе на колени, уткнуться носом в так знакомо пахнущую грудь, послушать, как стучит сердце, выплакать свои обиды или поделиться переживаниями.

Дом и семья – там я была в безопасности. Это было мое надежное убежище, и казалось, что так будет всегда.

Но однажды мое счастье и спокойствие чуть не разрушились. Как раз когда мне было шесть, как Матюше с Андрюшей сейчас, мой папа попал в аварию. В нашем маленьком городке, где до сих пор мало машин, его шестерка на полной скорости столкнулась с грузовиком, выскочившим на встречку.

Мы с мамой и сестрой несколько недель прожили в ожидании чуда или горя, дежуря в больнице.

Тогда мой мир пошатнулся. Я не знала, что мне делать и как себя вести. Я не могла плакать от пылающего внутри чувства надежды – только бы папа был жив, только бы он был жив. Я была готова принять его любым – навечно прикованным к коляске, со шрамами и уродливыми ожогами, парализованным в кровати. Пусть хоть что – только бы живой.