Звëзды на дне стакана

Просто течет и течет,

Пульсирующими толчками.

А ты давишь и давишь на спусковой крючок.

Хватаешь его за ХБ и тащишь за камень.

А искры вспыхивают – из камня или из глаз,

Залитых потом со лба или злыми слезами.

И ты извергаешь сумятицу порванных фраз:

Держись, бля! Прорвемся!

Мать ждет тебя!.. где там… в Хабаровске… или в Рязани…

Ты знаешь, ты веришь: вертушка вот-вот… где-то рядом… вот-вот…

Ты тащишь последний рожок из пропитанной кровью штанины,

И видишь улыбкой застывшей его перекошенный рот,

И с воем звериным спускаешь рожок до пружины.

Потом открываешь глаза, тебя тащат, как куль, на спине.

Ты слышишь, как мелкие камешки катятся в пропасть…

«Трехсотый…» и кто-то, собою довольный вполне,

Хлопочет крылами со свистом, как вертолетная лопасть…

Февраль пролетел. И март. Тренировки, он всерьез стал называть их так, доводя себя до изнеможения, из душного отделения переместились в госпитальный парк. «А девушки потом…» Надя, Надежда пропала сначала на несколько дней, пропустив очередное дежурство, потом появилась вдруг не в «свой» день, радостная, улыбающаяся.

Обошла все палаты, попрощалась. Где со всеми сразу, с лежачими и тяжелыми – с каждым. «Поправляйтесь, мальчики…» Возле него задержалась, выложила из кармана тюбик с каким-то супердефицитным бальзамом, посмотрела прямо в глаза, протянула ручку, ту самую. «Простите. Успеха Вам. Вы справитесь.» Улыбнулась, и солнечный зайчик блеснул в ее зрачках. В дверях обернулась и помахала рукой, напоследок сжав ее в кулачок. «Но пассаран!» И исчезла, теперь уже насовсем.

Вышла замуж за хирурга-майора и уехала с ним туда, где белое солнце, горы, война и много работы.

Об этом рассказала бойкая на язык и вообще Ленка, ставшая его первой…

Надя и этот неизвестный ему майор давно встречались, и все у них было решено. А он, видя ее неприступность и строгость, придумал ее себе. «Ничего нет невозможного для человека с интеллектом.» И с фантазией 20-летнего парня…

Старлей, которого он в той стычке, или, как принято говорить, боестолкновении, утащил за большой валун, оскальзываясь на окровавленных камнях, бессознательного и оттого неподъемно тяжелого, отворачиваясь от секущих лицо каменных осколков и непрерывно стреляя, нашел его в госпитальном парке.

Это было в конце апреля, когда снег почти сошел, почки набухли, и в еще прохладном воздухе нежно и тоскливо ощущался их горьковатый свежий аромат.