Жизнь рядом с нами

Миша, отъевшийся и хорошо упитанный, был готов к зимовке, но выжидал последние дни до наступления снегопадов и холодов. Они-то и оказались роковыми. К той поре обстановка в тайге основательно изменилась. В заполошное и смутное время «перестройки к худшему» голод и нужда погнали людей во все грехи тяжкие: на криминал, разбой и прочую добычу, – заставляя забыть о добропорядочности и нарушать правила, сроки разрешенной охоты. Вооруженные добытчики звериного мяса рыскали по лесам, утратив чувство допустимого.

Начались массовые отстрелы зверья, численность которого стремительно убавлялась.

Попал под горячую пулю и Михаил, друг закадычный, к которому прикипело сердце пасечника. Валерий наткнулся на алые следы крови на белом снегу, которые тянулись вперемежку с отпечатками медвежьих лап. Сердце остро сжалось в тревоге. Конечно, это его следы, изученные за годы до мелочей. Медведь шел на трех лапах; одна из передних, перебитая пулей, бессильно волочилась по снегу, по листве, оставляя неровную борозду.

За ним! Скорее за ним! Сможет ли он чем-то помочь истекающему кровью другу? Слишком неуверенная походка, местами он заваливался без сил, но снова вставал и ковылял куда-то. Вот и место, куда он стремился. Солонцы. Ему нужна была соль, но на этот раз он не стал выгрызать ее из почвенных отложений, а разорвал заготовленный мешок, впервые нарушив правило «не брать чужое». Но как много он съел соли! Раненый зверь ощущал предсмертное состояние, ему надо было остановить кровь, но других лекарств он не знал.

Кровавые следы вели дальше от солонца, на спуск, к низине, где протекала река Чёрная. Вот он припал всем телом к заснеженной земле, жадно хватал пастью снежные комья, заглушая соленость. На снегу оставил две кровяные лунки: одну – от лапы, другую, крупнее, – из пробитой груди.

Картошкин уже бежал под уклон, не смахивая с глаз тяжелые мужские слезы. Еще одно потрясение он испытал, когда увидел след спустившегося со снежной горки израненного зверя.

Он скатился с той же самой бугристой горки, что и на заре их зарождавшейся дружбы! Зачем? Чтобы облегчить спуск? Или повторить давнее счастливое мгновение? С какими чувствами умирающий медведь спускался по катушке, которая когда-то приносила ему, жизнерадостному семилетнему чаду тайги, столько удовольствия? На этот раз он, взрослый медведь, познавший радость дружбы с человеком, скатывался в объятья смерти. Следы, все более неуверенные, вели к реке.