Архив

На исходную, готовьсь, старт, бдыщь, и аж дребезжит тонкая кость, отделяющая уродливый внешний мир от драгоценных извилин…

Он опять обрел взглядом все вокруг, надеясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться: от самого подножья многоэтажки, с балкона которой свисал, до горизонта, утопающего в мутноте (как по-другому обозвать смешанный в равных пропорциях туман и мрак?) выхлопных труб котельных и мусоросжигающих заводов. За что здесь цепляться-то? За облезлые голые деревья, что ветками тыкают атмосферу, сбрасывая очередные листки календаря? За унылые панельные муравейники, которые останутся стоять здесь навсегда, даже когда сгинет Антон, страна эта и все человечество вместе взятое? За существующих где-то между поел-поспал-посрал-поработал ранних прохожих, бредущих к метро понурив головы? За шизанутую соседку (самому, что ли, купить ей новые полотенца…)?

Не за что здесь цепляться.

Снова не нашел. Но что-то вспомнил о себе. Например, то, что ему нужно на работу, раз вызвонили с утра пораньше.

Антон все силился представить, что это просто рисунок, а за ним – что-то другое. Пускай и не чистое, доброе и вечное, но хотя бы и не это… Вытянул руку, сжал пальцами воздух, представил, как сорвал бумагу, скомкал, поднес кулак к лицу, разжал и смотрел на нее, а за стеклом – что-то другое. Но нет, в ладони ничего не было, а за стеклом осталось то же самое.

Опять не получилось.

Он ввалился обратно в единственную комнату (если не считать малюсенькую кухню, где одному-то не развернуться) своей съемной квартиры и чуть было не наступил на кошку.

У нее, русской голубой, был определенный талант попадаться под ноги и заставлять Антона вытворять чудеса акробатики. Ну или обиженно мяукать и удаляться из комнаты, повиливая жопой. И похрамывая иногда.

Он прошел в ванную, старую, как смерть. Или ее прапрабабушка. Это помещение в лучшие годы Советов уже было старым, убитым и неистово требующим ремонта от каждого вхожего.

Прямо с порога ошарашивало. Кафель на полу давно выцвел так, что даже самыми извращенными фантазиями не представить его изначальный узор. Малюсенькая «сидячая» ванна побледнела, фаянсовая раковина, как и унитаз, пожелтевший внутри из-за струек ржавой воды, испещрена тонкими трещинами, которые ничего критического пока не значат (уже лет 30 как, и, даст бог, еще лет 30 не будут), но они уже есть («уже лет… черт, это же уже было, да?»).