Касаться и лететь

Она прошептала:

– Ты не пугайся, я в порядке. В субботу мы летим с тобой в Париж.

Казалось, даже на лице Христа, застывшем на католическом распятии на противоположной стене палаты, появилась легкая улыбка сомнения. У меня не было права на подобные чувства.

Мы не общались шестнадцать лет. Каждая из нас, мысленно обвинив противоположную сторону, ушла, не оглядываясь, своей дорогой. Новости друг о друге, доходившие от общих знакомых, особого волнения в душе не вызывали. Четыре месяца назад я услышала от Нади то, во что невозможно поверить.

– Зоя уже второй год больна.

– Дай мне ее телефон.

Спустя минуту я слышу в трубке родной голос и непонятное мне слово «Pronto». Мы радостно и беззаботно болтаем, как будто не было разрыва, за который успели родиться и вырасти наши дети. Ее простой вопрос оставляет меня в неприкрытой наготе, спрятаться негде – я теряюсь:

– Тебе сказали, что я болею? Ты поэтому звонишь?

– Мы не будем об этом говорить. Я буду в Европе в январе.

Заеду к тебе. Хотелось бы увидеть Париж.

– Ты любишь Париж?

– Пока не знаю.

– Это мой самый любимый город на свете. Я полечу с тобой.

Слово «рак» произносится чуть слышно, одними губами. Оно, как неожиданная пощечина, выбивает из нашего сознания и памяти все, что было значимо до этой секунды. Сбивает с ног мгновенной переоценкой прошлого и настоящего. Дар речи потерян, сознание пытается справиться с пониманием смысла услышанного. Привыкнуть невозможно. Потери невосполнимы.

На смирение с уходом близких требуются годы, иногда не хватает жизни, и мы искусственно задерживаем в своей памяти ушедших, поддерживая иллюзию их присутствия до собственной смерти, за которой встреча. Болезнь приходит неожиданно, опустошая судьбы, обворовывая семьи, уничтожая будущее. Предновогодняя суета в моем доме прервана твоим звонком. Бравурная музыка наступающего праздника заглушается твоим слабым, уставшим от борьбы, голосом.

– Я больше не могу, мне больно.

В одно мгновение твое дыхание связывает нас накрепко, меняя представление о пространстве. Мир сузился, между Венецией и Калифорнией не осталось даже свободного воздуха. Лишь мое желание остудить твою боль. Я здесь, я рядом – слышишь, Зоя. Новогодняя индейка, разряженная под голубую обезьяну, нелепо замерла в одиночестве на праздничном столе. Торжественность наступающего Нового года растворилась перед ценностью каждого проживаемого мгновения.