Лагерные этюды. Повести, рассказы

Поводил он носом и сказал:

– Будолом, конечно, криво въехал, но посылать не стоило.

– А как быть, если человеческий язык не понимает? – задал вопрос Горец.

– Ну, пойду… поговорю с Будоломом.

Калитка локального сектора за смотрящим захлопнулась.

Осенний вечер гулял по лагерю. Небо серело, как выцветший брезент. Сумерки опускались на поселок. На вахте зевал дежурный помощник начальника колонии. На вышке желтело мутное окно. В локальном секторе было вечернее оживление. Арестанты тенями тасовались из угла в угол, от решетки до решетки, как волки в клетке.

Некоторые сидели на лавках, курили, подмолаживали геморрой. Молодежь ломала турник и брусья.

Горец подошел к локальному сектору третьего отряда.

– Ауе!.. Третий отряд!

– Говори, – замаячил в потемках силуэт.

– Будолома подтяни!

– Щя… Он спрашивает: «Кто зовет?»

– Горец.

– Щя… Он занят.

Горец нахмурил брови, зыркнул хищным глазом, пошел тасоваться. Видимо хотел поговорить с Будоломом, отполировать острые углы. Утренний кипиш тянул сердце дурным предчувствием.

Но Будолом не захотел разговаривать.

Пасмурное утро провисло сырой тряпкой. Топольки за запреткой облепили торжественно молчавшие вороны. Плац пустовал, разорванным пазлом лежали на нем лужи. Дерево, проросшее через прутья решетки бани, просыпалось желтыми листьями.

Раньше обычного мы с Горцем пошли в баню. Шли молча, спросонья тяжело передвигая ноги, в надежде, что горячая баня прогонит остатки сна. На чердак банно-прачечного комплекса, где колдуют маклеры, по железной лестнице гремели казенными ботинками два офицера.

Я никогда не видел эти легавые морды в такую рань, шушарящих по чердакам маклеров. Странное время выбрали для приобщения к искусству. Но меня они мало заботили, потому что к нам было не придраться. В свой банный день следуем на помывку, по форме одежды, бирки на правом боку.

Стриганув глазами, две фуражки пропали в темноте чердака.

В бане было пусто, висело белесое паровое облако. Горец быстро помылся. Я завозился.

Когда ловил в запотевшем зеркальце отражение щеки, скользя по ней бритвой, до меня долетел шум из предбанника. Как будто кто-то ругался… Щекотнуло под ложечкой. Держа в одной руке зеркальце в другой бритву, я вышел в предбанник.

Посреди предбанника, как пожарная каланча над поселком, возвышался Будолом. Его кренило в угол, где на лавке с полотенцем в руках сидел Горец. Вдоль противоположной стены секундантом прохаживался Литвин, смотрящий третьего отряда.