«Святой Глеб»

Нам бы прознать, кто за ними скрывается и переманить этих быков в наше стадо, чтобы подойти к разруливанию проблемы под углом тотального превосходства наскоро сбитой бригады над создававшейся десятилетиями организацией. Разыщешь их, Макс? С ними-то власть ты поделишь?

Уязвленный Максим молча уходит.

ЗАСТАВЛЯЯ себя брести по сумрачной прямой улице, Максим Капитонов страдает от подчиняющего его ощущения лютой бесприютности. Холодом веет и от неоновых вывесок, и от проскальзывающих людей, Максим ни на что не рассчитывает, он внутренне сломлен, но внезапно он преображается – светящийся киоск с мороженым приманивает Максима чем-то добрым, и Максим подходит, поражается богатству выбора, одобрительно цокает языком, по-детски улыбается, лезет за кошельком и подыскивает подходящую купюру.

– Дайте-ка мне… клюквенное с шоколадной крошкой, – сказал Максим. – Оно, видимо, изысканное… почему не реагируете? Вы там? Будете меня обслуживать?

– Сейчас, – ответили ему из киоска.

– Когда сейчас? Вы, дамочка, оборзели… да что это за хрень! Вы мне дадите или нет? Я о мороженом! Мне пришла мысль отведать его на морозе в честь моего чистого детства… деньги на ваше блюдце я положил.

Вы чем там занимаетесь?

– Я занята.

– Так, вы заняты, – процедил Максим. – Ну, женщина, ты на себя и навлекаешь… давай мне мороженое!

– Скоро дам. Не кипятитесь.

– Твоя рекомендация действенна, – сказал Максим. – Голос я больше не повышу – во мне поселился покой, и я хладнокровно решил за волосы тебя ко мне не вытягивать.

Ты там с мужиком?

– Не твое собачье дело.

– Тварь, а… ну, тварь…

Рассвирепевший Максим выхватывает пистолет и, изогнувшись, засовывает руку со стволом в окошко киоска.

– Ты где сидишь? Правее или левее? Хочешь жить – не говори. Вслепую я не выстрелю. Думаю, ты левее… ты речь доносилась слева – предсмертная ресь, проникновенная: сейчас, я занята, скоро дам. Коза ты беспутная. – Максим убрал пистолет. – Наверняка, прижалась там к чему-то и онемела от ужаса, и в этом твое спасение.

Каждое слово, которое ты мне скажешь, можешь оказаться для меня неприемлемым, и я пальну. А когда ты сидишь беззвучно, повод у меня как бы отсутствует, и без новых твоих высказываний полголовы я тебе не снесу. Прежние я тебе прощаю, отмщение за них тебе не грозит, ты же по своей сути душевная женщина, и оставить тебя в живых отнюдь не грех перед небом. Взгляд у тебя, смею предположить испуганный, что для меня приемлемо. От наглых взглядов я завожусь.