Биение сердец

опасливо подходил ближе, будто перед ним был зверь, и тихонько присел с противоположной стороны, чуть наискосок так, что стол служил неким защитным барьером. В сумерках вместо лица виднелась лишь густая седина волос, свисающих словно капюшон с боков. Незнакомец вскинул на него хмельной взор и глаза его сверкнули фантастической искрой отражённого света. Словно бритвой они полоснули тонкую кожу памяти П. – полоской алой крови полился один из минувших дней: тот самый грубиян в калитке, который долго глядел Амали прямо в глаза; длинные усы и густые брови, высокий эйнштейновский лоб, мясистый нос.

Странный угрюмец.

– Ну что смотришь, малец, не видел, как люди пьют? – небрежно бросил одиночка.

– Я вышел подышать свежим воздухом и не думал, что в беседке кто-то будет, – оробело бормотал П.

– Ну дак и что же, дыши, я разве тебе мешаю? Или, может ты боишься незнакомцев? Меня зовут Бруно Хайм. Впрочем, ты можешь звать меня как угодно, хоть Хароном.

П. на этих словах бросило в холод. Он тут же вспомнил один из первых дней, когда увидел на улице катафалк с гробом.

Откуда этот Бруно знает про его мысли о Хароне, что это, совпадение?

– А меня всю жизнь так называют, – заметив смятение на лице П., продолжал Бруно, – потому что я всем кажусь слишком хмурым. Говорят: «тебе только души грешников через огненную реку возить». А мне наплевать на это.

Они сидели какое-то время молча.

– Она еврейка, твоя жена? Это с ней ты был, когда мы столкнулись в калитке?

П. был неприятен фамильярный тон, грубоватые расспросы неотёсанного мужлана, каким казался Бруно Хайм.

Ему хотелось уйти, он сам себе недоумевал, зачем зашёл в беседку, видя в ней кого-то. Но странно, что-то задерживало его возле загадочного одиночки. П. соврал, что Амали не еврейка. Почему-то ему показалось постыдным признавать это перед Хаймом, словно бы они солидарны в том, что являются представителями иной расы. Ему стало противно и стыдно от этой вульгарной мысли в сторону Амали. Он воображаемо ударил себя пару раз и чуть дрогнул мышцами скул.

П. наблюдал, как Бруно медленно несёт стакан к невидимым за густотой усов губам, как потягивает свой портвейн, как медленно ставит стакан в тоже место и нарочито не смотрит на собеседника, словно бы этот разговор вовсе ему не нужен и инспирирован исключительно гостем. П. чувствовал себя каким-то зелёным мальчишкой, потому что только и делал, что отвечал на расспросы Хайма, а сам ничего не задавал.