Шелковая жизнь

Тишина и звуки улицы словно разделились на два параллельных слоя.

Над землёй, в сумерках аллей – бесшумные пируэты летучих мышей… Мальчишка, встав на педалях, беззвучно катит на велике…

Во дворах и палисадниках шуршат струи воды из шлангов – ташкентцы поливают нагретую за день землю. Пищат стрижи, высоко парящие в блёкнущих небесах. Стучит – прыгает детский мяч, перелетевший через забор.

– Ви – и – и-тя, да – амо – ой! – повис над заборами безнадёжный зов чьей-то мамаши.

И откуда-то издалека проплывает над улицей усталый, протяжный, как у поющей пилы, металлический звук трамвая, лениво поворачивающего в парк…

Долгие летние ташкентские вечера.

Дивная пора. Всё лето – и вся жизнь впереди.

* * *

Вскоре переулочки закончились – и я уже шёл по шумному и многолюдному проспекту, вдоль несущихся рядов машин. Возле знаменитого кафе «Метелица» я обратил внимание на парня, стоящего напротив. Что-то знакомое, неуловимо китайское было в его лице. Я подошёл к нему.

– Пулат? – тихо спросил я наудачу.

Он обернулся и сразу узнал меня. Хотя теперь я был выше его на голову. Пулат искренне обрадовался и стал обниматься, хлопая меня по спине, как всегда делают ташкентцы. Затем потащил в кафе. Внутри был полумрак. Пока мы оглядывались, неожиданно осветился круг танцплощадки и загремела музыка: «Амана кукарелла, ша – ла – ла – ла…» – Патрик Симон был тогда на вершине советской дискотечной моды. Публика из-за столиков рванула плясать.

Первый раз я попал в такое «злачное» место и чувствовал себя неуютно, хотя пытался изображать завсегдатая. Мы сели за барную стойку и заказали коктейли. Я успел первым расплатиться за себя и Пулата – он укоризненно покачал головой. Но я почувствовал себя увереннее: теперь и я уже – настоящий взрослый!

За нашими спинами мигали огни светомузыки и подпрыгивали девушки. Пулат мне что-то рассказывал – прямо в ухо. Я кивал, не совсем понимая его. С непривычки я захмелел и совсем оглох от грохота басовых динамиков.

Мне уже хотелось сбежать из «Метелицы». Но Пулат заказал ещё по коктейлю…

Потом, когда мы вышли из кафе, я спросил – не скучает ли он по Ташкенту? Пулат улыбнулся и мотнул головой. Так я и не понял – да или нет?

– Похуила помнишь? – не отставал я. Пулат опять не ответил. Мы стояли на остановке. Был поздний июньский вечер. Тополиный пух, как живой, полз вдоль бордюра под скамью на обочине тротуара.